Айлин Лин ""

Графиня Оболенская. Без права подписи
Айлин Лин

Санкт-Петербург, 1893 год.

Вчера я проектировала здания в Москве XXI века. Сегодня я заперта в частной психбольнице в теле бесправной дворянки.

У меня отобрали всё – от имущества до свободы. По законам империи я всего лишь «несовершеннолетняя сумасшедшая», игрушка в руках попечителя.

У меня нет союзников и нет друзей, зато есть знания будущего и злость,

которой у настоящей Александры никогда не было.

Немного о книге:

1. Это альтернативная Российская империя. Я не во всём буду следовать историческим фактам. Если что-то покажется вам не совсем таким, каким было в учебнике, скорее всего, так и задумано.

2. Здесь нет магии (за исключением самого факта попаданства).

3. Все лишнее – под спойлер.

4. Опечатки в личку, как и увиденные косяки в логике, буду премного благодарна ;)

5. Не забываем ставить лайки и писать комментарии – это моё топливо ?

6. И напоследок: если вы знаете, как на самом деле пахли петербургские дворы в 1893 году, пишите в комментариях, мне будет интересно почитать ;)

Айлин Лин

Графиня Оболенская. Без права подписи

Глава 1

– Ещё ковш, Агафья. Карл Иванович велели держать, покуда губы не посинеют.

Фраза была произнесена женским, полным равнодушия голосом. В тот же миг что-то ледяное обрушилось сверху, и рот мой открылся сам собой, исторгнув хриплый вскрик. Веки разлепились, свет ударил в глаза, я снова зажмурилась, а когда отдышалась и проморгалась, увидела белый потолок с внушительными трещинами в штукатурке. Чьи-то сильные руки удерживали меня за плечи, не позволяя вырваться, сбежать, чтобы закончить эту чудовищную пытку холодом.

Я полулежала в глубокой медной ванне, наполненной водой до середины. В ней плавали мутные осколки льда, а над свинцовой поверхностью торчали моя голова, острые колени и грудь. Рубашка из тонкого полотна, промокшая насквозь, облепила синюшное тело.

– О, очухалась! – констатировал тот же голос. Женщина средних лет в тёмном платье и белом крахмальном переднике склонилась надо мной. – Нынче скорее обыкновенного. Видать, на поправку идёт.

Я попыталась заговорить, однако горло выдало лишь сиплое мычание.

– Тише, не трепыхайтесь, барышня, – заворковала вторая, помоложе, с широким веснушчатым лицом. – Вам волноваться никак нельзя.

Барышня?..

Мысли, только что кристально ясные, вдруг подёрнулись вязкой дымкой, замедлились, будто кто-то влил мне через уши прямо в мозг густого холодного киселя. Я судорожно тряхнула головой, пытаясь сбросить пакостную хмарь. Не помогло.

– Пить… – с трудом выдавила я.

– Никак нельзя, барыня. После ванны полчаса не положено.

Что за дурацкие правила?..

Прикрыла тяжёлые веки, стуча зубами от холода, и вдруг перед глазами встала картинка, словно из другой реальности: вечер пятницы, кофе из автомата, лестница подземного паркинга, ключи от машины в руке… Вспышка боли в затылке, и меня накрыла ледяная тьма, из которой я вынырнула уже здесь.

– Вынимай, Агафья, – скомандовала старшая, заставив меня вздрогнуть и вернуться в пугающую действительность. – Вся посинела, ещё преставится, а нам отвечать.

Меня подхватили под мышки и рывком, без церемоний, выдернули из ванны. Руки Агафьи оказались неожиданно сильными, и я повисла на них тряпичной куклой. Ноги волочились по полу, оставляя влажный след. Меня уложили на кровать и укрыли колючим одеялом, пахнущим нафталином.

Я закрыла глаза и попыталась выровнять дыхание. Вдох на четыре счёта, задержка на семь. Выдох на восемь, нужно просто успокоиться.

– Отдыхайте, барыня. Карл Иванович после обеда заглянут, может статься, капелек пропишут, полегчает.

Каких таких капелек?

Скрипнула дверь, снаружи лязгнул засов. Меня заперли…

Я открыла глаза и уставилась в потолок, пытаясь собрать мысли в кучу и одновременно не впасть в истерику. А ещё унять дрожь по всему телу, поэтому, чтобы отвлечься, решила осмотреться.

Комната оказалась невелика, но с высоким потолком и единственным зарешечённым окном. Стены, выкрашенные в казённый зелёный, местами облупились. Я лежала в углу на узкой кровати, у изголовья примостилась тумбочка, у стены напротив между окном и шкафом уместили до смешного короткую ванну для пыток. Шкаф был с мутным зеркальцем на дверце, я приподнялась и посмотрела на своё отражение.

Как бы я ни старалась держать себя в руках, самообладание подвело и сердце против воли забилось быстрее, горло перехватило, зубы опять выбили противную дробь. Вдох-выдох…

Я смотрела на чужое, болезненно бледное, с тёмными кругами под глазами и запавшими щеками лицо. Подняла руку и поднесла к глазам, пальцы какие-то слишком длинные, запястья слишком узкие. Когда попыталась сжать их в кулаки, они сжались, но с трудом, как будто руки не мои вовсе, а чьи-то, одолженные на время. На запястьях алые полосы – следы от верёвок. Это тело привязывали к кровати и, по всей видимости, не раз.

Эта внешность вовсе не принадлежала мне, Елене Дмитриевне Соболевой, сорока пяти лет отроду, знаменитому архитектору, у которой было бюро в Москве, незаконченный проект на Пресне и три контракта на следующий квартал.

Я отчётливо знала, кто я и как должна выглядеть, и это знание вступало в мучительное противоречие с тем, что видели глаза… Судорожно выдохнув, с трудом перевела взгляд на тумбочку, с лежащей на ней потрёпанной книгой в тёмном коленкоровом переплёте. Я потянулась к ней непослушными пальцами, взяла в руки и раскрыла.

Широко распахнув глаза, уставилась на форзац. Штамп. Лиловые чернила, расплывшиеся по дешёвой бумаге: «Частная лечебница для нервныхъ и душевнобольныхъ доктора К. И. Штейна. Санктъ-Петербургъ».

Я перечитала несколько раз. Заострила внимание на дате…

«Санктъ-Петербургъ» написано через твёрдый знак на конце. Я уставилась на эти буквы, и они начали расплываться перед глазами, потому что меня снова заштормило.

Медленно перевела взгляд на зарешечённое окно, затем к запертой двери и остановилась на следах от верёвок на запястьях.

Книга выскользнула из пальцев. «Жития святых», значилось на обложке. Ну разумеется. Что ещё дать душевнобольной?

Ужас этой ситуации тошнотворной волной поднимался от живота к горлу… Я в лечебнице для душевнобольных девятнадцатого века. В чужом теле.

Я, подтянув колени к груди и обхватив их руками, принялась раскачиваться влево-вправо, действительно, как сумасшедшая.

***

Засов лязгнул снова. Я не знала, сколько времени прошло, погружённая в невеселые думы не следила за солнечным светом в узком окне. Впрочем, сейчас время заботило меня меньше всего.

В комнату вошёл мужчина. Он был невысок, плотного телосложения, с аккуратной бородкой и стёклышками пенсне, за которыми поблёскивали внимательные карие глаза. Чёрный сюртук сидел безупречно, от жилетного кармана тянулась цепочка золотых часов. Незнакомец двигался с величавым достоинством, которое бывает у людей, привыкших распоряжаться чужими жизнями.

– Александра Николаевна, – произнёс он мягким баритоном, чуть наклонив голову. – Рад видеть вас в сознании. Как вы себя чувствуете?

Александра Николаевна. Имя не отозвалось ничем, пустой звук.

– Кто вы? – прохрипела я больным горлом.

Он не удивился моему незнанию, даже, кажется, ожидал.

– Доктор Карл Иванович Штейн, к вашим услугам. Мы с вами знакомы уже четыре месяца. После тяжёлого криза ваша память порой пошаливает. Но после моего лечения, это пройдёт.

Четыре месяца Александра обитает в этой комнате?! Боже, как же меня сюда занесло, в это истерзанное тело?

– Сейчас действительно тысяча восемьсот девяносто третий год? – был мой следующий вопрос.

Штейн посмотрел на меня поверх пенсне, и вдруг слегка улыбнулся:

– Александра Николаевна, да, всё верно. Прекрасно, что вы это вспомнили. Но давайте не будем торопиться. Не насилуйте себя, сейчас для вас важнее всего покой. Я пропишу вам новую микстуру, она поможет уснуть.

– Какой у меня диагноз? – не думала отступать я.

– Вам не станет лучше, если я вам его назову, – в его голосе послышалось плохо скрываемое раздражение.

– Откуда вам знать? – прищурилась я.

– Как пожелаете, Александра Николаевна. У вас нервическая горячка.

– Кто меня сюда засу… Определил? – я выпрямилась, расправила плечи. И неважно, что в этой серой сорочке выглядела максимально жалко.

– Ох, – покачал головой доктор, но отчего-то снова ответил: – Ваш дядюшка, князь Алексей Дмитриевич, оплачивает наилучший уход. Вам решительно не о чем беспокоиться.

У меня есть некий дядюшка-князь, а ещё нервическая горячка… Все эти слова сыпались на меня, как камни, и я не успевала уворачиваться.

– Интересный диагноз, – нахмурилась я, переваривая информацию.

– Да-да, болезнь неприятная, с периодами помрачения сознания. Но мы добились прогресса, и я надеюсь…

– Это вы поставил диагноз? – невежливо перебила я.

Штейн моргнул, вопрос был не тот, которого он ждал. Душевнобольные не задают подобных вопросов, они плачут, кричат или молчат.

– Я поставил, – ответил он ровным тоном. – С подтверждением доктора Фрезе, известнейшего петербургского психиатра. Все необходимые бумаги оформлены надлежащим образом.

– Могу я их увидеть?

Он чуть нервно дёрнулся, но улыбка не покинула его лица, хотя взгляд стал холоднее.

– Александра Николаевна, вы утомлены. Я пришлю Агафью с микстурой. Отдохните, а завтра мы обязательно побеседуем подробнее.

Он направился к двери, на пороге обернулся.

– Его Сиятельству, вашему дядюшке, я сегодня же отпишу, что вам значительно лучше. Он будет рад, м-да, весьма рад…

Дверь закрылась с тихим скрипом, многозначительно лязгнул засов.

Микстуру принесли вскоре. Стеклянный пузырёк с мутной жидкостью, пахнущую чем-то горьким и сладковатым одновременно. «Капельки», которые помогут уснуть и не задавать лишних вопросов.

– Не буду, – ощетинилась я.

Агафья посмотрела на меня без всякого выражения.

– Как угодно, барышня. Только Карл Иванович осерчают. Когда осерчают, то ванну велят наполнить. А нынче вечером вода в котле ледянее обыкновенного, истопник запил.

Я неохотно взяла пузырёк, пальцы дрогнули. Поднесла к губам. Хотела сделать вид, что глотнула, но Агафья смотрела, не мигая. Пришлось проглотить.

Женщина ушла, а я сползла с кровати, доковыляла до ведра, два пальца в рот и желудок скрутило спазмом. Всё, что смогла, исторгла из себя, после чего с трудом перебралась на кровать, укрылась пледом и посмотрела на темнеющий кусок небесного полотна в окне.

Меня зовут Елена. Это не моё тело. Оно принадлежит некой Александре Николаевне, племяннице князя. Я нахожусь в частной лечебнице для душевнобольных в Петербурге. На дворе тысяча восемьсот девяносто третий год. Доктор не желает отвечать на вопросы, назначает сомнительные лекарства и запирает дверь на засов.