Айлин Лин ""

Вот и всё, что мне было известно на данный момент. Как и то, что я в здравом уме, хотя факт моего перемещения сюда сам по себе попахивал бредом.

Вскоре совсем стемнело, в щели рамы начал задувать промозглый ветер. Я уловила аромат дыма из трубы смешанный с плотным запахом гниющей листвы и примесью солоноватости… Так пахла петербургская осень.

Я не знала, как устроена жизнь в девятнадцатом веке и была без понятия, каким образом запертая, официально сумасшедшая женщина может защитить себя.

Но я знала одно: завтра Штейн придёт снова, задаст свои однотипные вопросы, пришлёт кого-то с микстурой и, возможно, опять прикажет усадить меня в ледяную ванну.

Мне жизненно необходимо продумать свои дальнейшие шаги. Повернувшись на бок, подтянула колючее одеяло к подбородку и уставилась в темноту.

Стоило потрудиться и разобрать эту непростую ситуацию по кирпичику, чтобы найти путь на свободу.

Утро началось с Агафьи и кувшина тёплой воды. Я умылась, подставляя ладони под тонкую струйку, сполоснула рот. И посмотрела в мутное зеркало. Этому телу было лет двадцать, жгучая брюнетка с удивительными серыми глазами, под которыми залегли глубокие тени, а скулы выпирали так, что ещё немного и порвут тонкую полупрозрачную кожу.

На завтрак подали жидкую овсяную кашу, кусок кислого хлеба и кружку тёплого чая. Я ела медленно, заставляя себя глотать безвкусную размазню. Тело нуждалось в пище, мне нужны были силы, чтобы не сдохнуть. Не сдохнуть второй раз, вывод, сделанный ночью не обрадовал, прежняя хозяйка тела скончалась и её место заняла я. А это значит, что Елена Соболева тоже умерла.

После завтрака потянулись пустые часы. Меня не вывели из палаты на прогулку, просто оставили маяться в одиночестве. За стеной кто-то монотонно бубнил не то молитву, не то стих. Дальше по коридору изредка вскрикивали, и тогда раздавались быстрые шаги и лязг.

Сидя на кровати и подтянув колени к груди, я делала единственное, что могла – я работала. Закрыв глаза, выстраивала здание, этаж за этажом, от фундамента до кровли. Пространство послушно разворачивалось перед внутренним взором, я могла вращать его, приближать, резать сечениями.

Здесь это стало способом не сойти с ума. Не чокнуться по-настоящему, поэтому я превратила заточение в задачу.

Окно выходит во двор. Я уже всё в него рассмотрела, отметив решётку, сделанную из добротного кованого железа в палец толщиной, заделанного прямо в кладку на старые свинцовые зачеканы, вырвать такую без инструмента невозможно. За окном мощёный булыжником двор, высокий забор из красного кирпича, калитка. Я заперта в комнате на первом этаже. Моя камера примерно пять на четыре метра, не больше, потолок высокий, метра три с половиной; стены толстые, где-то в два кирпича, я их простукала, звук вышел глухим и плотным.

Я мысленно рисовала план, и с каждой линией мир вокруг становился чуть менее враждебным. Не потому что менялся, потому что я стала лучше его понимать. А то, что понимаешь, уже не так страшно.

К полудню в палату вошла другая сиделка, лет восемнадцати, невысокая и жутко худая, с близко посаженными тёмными глазами на остром лице. Она сполоснула ведро, поправила одеяло, собрала грязную посуду. Всё это делала, не глядя на меня, но я чувствовала её напряжение и то, как она наблюдает за мной исподтишка.

– Как тебя зовут? – не выдержала я.

– Дуняша, барышня, – она неловко присела. – Евдокия Фролова, ежели по-настоящему. Вы, барышня, завсегда запамятовать изволите.

– Ясно.

– Вы нынче совсем другая, – вдруг заявила она, понизив голос, – ещё вчера глаза были… ну, мутные. А сейчас смотрите так, что прямо не по себе.

Какая наблюдательная, вопрос только наблюдательная для кого? Для себя или доложит Штейну?

– Это от ванны, – отозвалась я. – Холодная вода прояснила голову.

Дуняша кивнула, не успев скрыть сомнение, не поверила, значит. Между нами повисло молчание. Девчонка начала протирать тумбочку тряпкой, смоченной в карболке, и я воспользовалась паузой, чтобы тщательнее её рассмотреть: худые запястья, потрескавшиеся натруженные руки; платье аккуратными мелкими стежками залатано на локтях. А ещё не остался незамеченным лихорадочный румянец на её щеках, слишком яркий на фоне бледной кожи. Евдокия нет-нет, но покашливала, отворачиваясь к стене.

– Дуняша, – позвала я, – когда кашель начался?

Она вздрогнула от моего вопроса.

– Здорова я, помилуйте, барышня, просто в горле першит от карболки, тут все кашляют.

– У тебя не от карболки, – спокойно возразила я. – Ночью потеешь? Бывает, что постель утром мокрая?

Дуняша замерла с тряпкой в руке, широко распахнув глаза от удивления.

– Откуда вы…

– Не важно откуда. У тебя, вероятно, воспаление в лёгких. В любом случае, тебе нельзя здесь оставаться, здесь холодно, через месяц-другой ты сляжешь. А Штейн лечить тебя не станет, уж поверь, ему проще заменить.

В воцарившейся тишине мы слышали монотонный бубнёж человека в соседней камере. Девушка медленно опустила тряпку на тумбочку.

– Вы и вправду не такая, как раньше, – осторожно выдохнула она наконец. – Та Александра Николаевна… постоянно плакали и просили отпустить их домой…

Я промолчала. Она знала прежнюю Александру и теперь вполне здраво рассудила, что она сильно переменилась. Но ведь внешность осталась прежней! Девушка пребывала в растерянности, не понимая, в чём дело, не находя логичного объяснения произошедшим метаморфозам.

– Дуняша, до того, как я сюда попала, я была такой, какой ты меня сейчас видишь, – мягко возразила я. – А скажи-ка честно, ты докладываешь Штейну о пациентах?

Она мигом побледнела.

– Карл Иванович велят… – начала она и осеклась. Потом выпрямилась, сцепила руки перед собой. – Велят сказывать, ежели кто из больных чего учудит. Кто кричит, али буйствует. Вдруг тихий стал, ежели прежде шумный был. За это прибавляют рубль в месяц.

– Рубль, – покивала я.

– Жалованье шесть рублей, барышня.

Она смотрела на меня прямо, не опуская глаз, и в этом взоре была отчаянная честность, интересно, почему она решила разоткровенничаться со мной?

Я молча разглядывала её, и думала. Шпионка Штейна, ей невыгодно мне помогать. Но ей так же невыгодно болеть и умирать в этом каменном ящике за шесть рублей в месяц. А я только что показала ей, что вижу то, чего не видит Штейн, – вижу проблему, и, вероятно, могу помочь её решить.

– Я не прошу тебя ни о чём, – решилась я. – И Штейну можешь рассказать всё, что слышала. Ничего секретного я тебе не говорила. Только одно запомни: я не сумасшедшая. Ты и сама это видишь. И если я когда-нибудь отсюда выйду, я из тех, кто не забывает ни зла, ни добра.

Дуняша медленно кивнула, после чего закинула тряпку в ведро, взяла поднос с грязной посудой и уже будучи на пороге обернулась.

– Вам бы поспать, Александра Николаевна. А я вечером каши погуще принесу, и два куска хлеба, скажу, что Карл Иванович разрешили.

Дверь закрылась, лязгнул засов. Я легла на кровать и откинулась на подушку, закрыла глаза и начала мысленно достраивать план второго этажа.

Вечером, как и обещала, Дуняша принесла кашу погуще, а не жидкий клейстер, что был с утра. К каше прилагалось целых два ломтя чёрного хлеба и кусочек сахара. Я съела всё и впервые за день почувствовала, что сыта, перестало тянуть в желудке, даже задышалось будто легче.

– Спасибо, – искренне поблагодарила я её.

Дуняша ждала пока я закончу есть, после чего забрала посуду и снова задержалась у двери. Выглянула наружу, проверяя, не подслушивает ли кто в коридоре.

– Александра Николаевна, – прошептала она, обернувшись ко мне, – вы сказали, у меня воспаление. Это правда дурно?

– Да, если не лечить.

– А чем лечить?

– Тёплое помещение, покой и хорошая еда. Горячее молоко с мёдом. Горчичники на грудь. От жара… – я помолчала, вспоминая, было ли в этом времени жаропонижающее, и откуда-то из глубин памяти всплыло: – порошок с салицилом.

Она помолчала, прикусив нижнюю губу.

– У нас прислуге болеть не положено, – выдохнула тихо. – Заболеешь и мигом рассчитают. А ежели меня рассчитают, куда я? Ни родни, ни угла. Батюшка помер, матушка ещё раньше. Я из приюта сюда попала, по направлению.

– Дуняша, если есть возможность, попроси несколько дней отлежаться. Тебе жизненно необходим отдых. Сейчас сходи на кухню и выпей тёплый отвар.

Она ушла, унеся с собой горящую керосиновую лампу, засов лязгнул в последний раз за этот бесконечный день.

Темнота заполнила палату. За окном мерцал газовый фонарь, он едва слышно и нудно свистел, и его мертвенный свет ложился на стену косой решёткой. Откуда-то сверху доносился размеренный, как маятник, раздражающий меня стук. Кто-то на втором этаже бился головой о стену? Или раскачивался на стуле? Звук повторялся и повторялся, и я с силой заставила себя отрешиться от реальности, мысленно вернувшись к своим чертежам.

Глава 2

Утро второго дня в лечебнице я встретила, как самая настоящая заключённая – с единственной мыслью о побеге.

К восходу моё сознание перестало биться о стены непостижимого и примирилось с тем фактом, что я всё же каким-то невообразимым образом оказалась в теле Александры Николаевны, пациентки лечебницы для душевнобольных в Петербурге девятнадцатого века. Как это произошло, я так и не поняла и, возможно, никогда не пойму.

Большую часть ночи я надеялась, что я в коме и происходящее – это некие видения, но тело болело по-настоящему, горло саднило, как при ангине, и я реально мёрзла, а под утро так и вовсе желудок сжался в голодном спазме. Поэтому, скорее всего это не бред и не сон.

Агафья, как и вчера, явилась с кувшином тёплой воды и завтраком. Я умылась, причесала пальцами спутанные волосы и съела всё до крошки.

– Барышня нынче с аппетитом кушают, – заметила Агафья, забирая пустую миску. – Карл Иванович порадуются.

– Когда доктор придёт?

– После обеда заглянут, как обыкновенно.

– Вчера он так и не заглянул, – резонно заметила я, на что получила равнодушное пожатие плеч.

Служанка вышла, загремел засов, и я осталась наедине со своими мыслями.

Села на кровати, подтянула колени к груди, за последние дни это стало привычной позой для размышлений, и принялась гипнотизировать стену напротив в ожидании обхода.

Но Штейн всё не приходил, измаявшись от безделья, решила вздремнуть, легла, прикрыла веки и тут услышала всё приближающиеся шаги по коридору. Я мгновенно выпрямилась, уставившись на дверь.

Лязгнул засов и в палату вошёл мужчина… Он был высок и неплохо сложён, в превосходно сшитом тёмно-сером сюртуке. Волосы цвета тёмного мёда с едва заметными седыми нитями аккуратно зачёсаны назад, ухоженная борода тоже с проседью. Породистое лицо с узким длинным носом и серо-зелёными глазами, в уголках которых притаились морщинки, человек явно часто улыбался. Посетитель двигался легко и непринуждённо. В левой руке он держал букетик фиалок, в правой свёрток из вощёной бумаги.

И в тот самый миг, когда наши взоры встретились, в виске прострелило адовой болью, отчего я невольно ахнула, и на мгновение зажмурилась, пережидая, когда спазм пройдёт. Тем временем перед внутренним взором проносились картины прошлого… и принадлежало оно Саше Оболенской.

… Летний сад. Солнечный день, пахнет липой, подстриженной травой и рекой. Маленькая девочка в белом платьице, лет пяти, семенит по аллее, крепко ухватившись за большую тёплую руку. «Папа, а белочки тут живут?», «Живут, доченька, но они застенчивые. Если будешь тихо-тихо стоять, одна непременно выглянет»… Отец купил ей леденцового петушка на палочке у торговки возле Карпиева пруда. Петушок оранжевый, на просвет видны пузырьки воздуха внутри…

… Скарлатина. Удушающий жар, горло режет, и невозможно глотать даже воду. Она мечется в горячке. У кровати сидит матушка и ласковым голосом читает вслух, что-то про Робинзона…

…Похороны. Чёрные зонты под мелким дождём, земля липнет к подошвам ботинок. Ей восемнадцать. Маменьку и папеньку хоронят на Смоленском, рядом с бабушкой.

Отныне она совсем одна… И тут рядом с ней появляется дядя Лёша, его тяжелая рука ложиться ей на плечо, мягко сжимает: «Я позабочусь о тебе, Сашенька. Обещаю».

И потом, гораздо позже: «Подпиши вот здесь, душа моя. Это для канцелярии, они требуют, чтобы и от тебя было согласие…»

Воспоминания отпустили меня так же резко, как накатили. Я открыла глаза, тяжело дыша, и увидела его, склонившимся надо мной.

– Сашенька! Боже мой, доктор!

– Не надо, – прохрипела я, перехватив его за руку. – У меня что-то резко голова закружилась, уже прошло. Не волнуйтесь.

Мужчина помолчал немного, раздумывая, принял решение и, сев на край кровати, положил фиалки и свёрток на тумбочку. От него пахло дорогим одеколоном, хорошим табаком и осенней свежестью.

– Сашенька, душа моя, как ты себя чувствуешь? – произнёс участливо. Вот только сейчас здесь не было доверчивой юной Александры. Перед ним был совсем другой человек, и я, Елена, прекрасно различила скрытую за этим воркованием фальшь. Какая приторная заботливость, у меня аж зубы свело.

Когда-то давным-давно был у меня один заказчик. Располагающее лицо, обходительные манеры. Он принёс торт для секретарши и знал имена моих детей, хотя мы виделись впервые. Через месяц оказалось, что его строительная компания – это однодневка, генподрядный договор липа, а «объект» на Рублёвке существует только в его воображении. Адвокат потом заметил: «Классическая схема, Елена Дмитриевна. Мошенник всегда обаятелен, потому что это тоже инструмент для его работы». С тех пор я перестала верить очаровательным улыбочкам.

– Получше, – пробормотала я, опуская глаза. – Вот голова иногда болит, но уже не так часто.

Я старалась играть ту прежнюю Сашу, которую успела «увидеть» в воспоминаниях. Она была тихой и послушной. Говорила кротко, часто соглашалась со всеми, чтобы не обидеть.

Дядя погладил меня по руке. Прикосновение было самым обыкновенным, но мне пришлось приложить усилие, чтобы не дёрнуться в сторону.

– Да-да, Карл Иванович мне отписал, что ты пошла на поправку. Стала отвечать связно, смотреть в глаза. Я так рад, – он помолчал, провёл пальцем по вощёной бумаге свёртка. – Привёз тебе пастилу от Абрикосова. Ты ведь её обожаешь.

– Вы что-то путаете, я обожаю пирожки с яблочным повидлом, – отозвалась я, цепко следя за сменой эмоций на его благородном лице.

Глаза князя на мгновение сузились, на самом дне серой зелени мелькнуло что-то неприятно-холодное, почти мгновенно спрятанное за тёплой улыбкой. Он меня проверял. Штейн доложил об «улучшениях», и дядя явился лично, чтобы удостовериться, насколько далеко зашло это улучшение. И услышанное ему точно не понравилось.

– Сашенька, мне нужно поговорить с тобой о делах. Ты уж прости, что я с этим, но откладывать далее нет возможности.

Я вся подобралась в ожидании.

– Твоё лечение, – он вздохнул, как человек, придавленный непосильной ношей, – обходится весьма и весьма недёшево. Карл Иванович один из лучших специалистов в Петербурге, и счета у него соответствующие. Мне пришлось похлопотать насчёт Покровского.

Покровское. Название всплыло в памяти, и следом за ним потянулась целая цепочка: белый дом с колоннами, липовая аллея, речка, мельница. Покровское – это имение матери Александры, доставшееся ей в наследство. Три тысячи десятин орловского чернозёма. Там же конный завод и две деревни. Из памяти всплыло ещё одно слово «заповедное». Имение было обращено в заповедное владение дедом, графом Апраксиным, и по условиям учреждения переходило к прямым потомкам, включая наследниц по женской линии. Его нельзя продать или заложить. Нельзя с условием… Владелица должна быть дееспособной.

Если же хозяйка признана душевнобольной, а её попечителем назначен князь Алексей Дмитриевич Горчаков…

– Что значит «похлопотать»? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал растерянно, а не требовательно.

– Пришлось войти в сношения с Дворянским банком, – он потёр переносицу жестом усталого человека. – Заложить часть имения, чтобы покрыть расходы. Проценты, конечно, скверные, но иного выхода не было…

Заложить. Часть. Заповедного имения.

Я едва успела прикусить язык, настолько всё внутри меня вспыхнуло праведным негодованием! Заповедное имение не подлежит залогу! Вообще. Это его суть, его юридический смысл – неотчуждаемая собственность рода. Чтобы заложить Покровское, дяде пришлось бы сперва снять заповедный статус, а для этого необходимо ходатайство перед Сенатом…

Но ежели владелица несовершеннолетняя сирота под опекой, а попечитель почтенный князь с безупречной репутацией и нужными знакомствами в присутственных местах…

Саше, а теперь уже мне, было двадцать лет. Совершеннолетие в этой стране наступало в двадцать один. До него дядя – мой законный попечитель, его подпись равна хозяйской, а моя пока особо ничего не значит.

– Я оплатил твоё пребывание здесь за этот месяц, который закончится через неделю и тогда, душа моя… Я был вынужден принять подобное решение… Тебя переведут в лечебницу… Святого Николая Чудотворца на Мойке.

Я замерла, едва дыша, нутро оцепенело от ледяного ужаса, потому что я знала это место…