Сначала все эти столбцы цифр сливались в неразборчивую кашу, но постепенно я начала улавливать закономерности. И закономерности эти были неутешительными. Доходы поместья были скромными, расходы – значительными, а накопления… их практически не было.
В одном из документов, исписанном мелким отцовским почерком, нашла итоговую сумму – остаток на счете. Она промелькнула перед глазами, словно приговор. Этих денег, судя по прикидкам отца, хватит в лучшем случае на пару месяцев, если вести хозяйство в прежнем темпе.
– А земли? – я помнила из обрывков разговоров с Марфой, что когда-то их владения были обширны. Но вот карты, межевые планы говорили совсем о другом. Угодья оказались не такими уж и большими, да и те местами заложены-перезаложены. В положительном балансе лишь деревня Берёзовка.
Я откинулась на спинку кресла, ошеломлённая открытием. Получается, что благополучие семьи Полосовых – карточный домик, который вот-вот рухнет? Что же будет с нами дальше? Как мы будем жить, если деньги закончатся? В голове роились тревожные мысли, а в груди нарастало неприятное сосущее чувство. Неужели всё так плохо? Неужели привычная здесь жизнь в роскоши и достатке – лишь иллюзия, держащаяся на честном слове и… и на чём вообще?
– Ты молодец, что так внимательно изучаешь документы! Это очень важно, чтобы понять, в каком положении мы оказались, – шептала я себе под нос, борясь с порывом встать и перевернуть стол.
Никогда я не любила документы, и тем более платёжные квитанции. Это действовало на меня угнетающе.
Открыв потёртую записную книжку, я увидела знакомый почерк. Это были не деловые бумаги, а скорее личные заметки: мысли, планы, какие-то обрывки фраз. Страницы были исписаны неровно, местами с помарками, словно отец делал записи наспех.
Среди прочих записей, наткнулась на одну, привлёкшую особенное внимание, потому что она была последней: «Настойка для купца С. Договориться о цене. Крайний срок – следующая неделя. Если не получится продать – думать о продаже …». Дальше следовало какое-то слово, неразборчивое и зачеркнутое. Но и так было понятно: отец рассчитывал на продажу настойки как на источник дохода. И если эта сделка сорвётся, им придётся продавать что-то ещё, возможно, что-то ценное из имущества. Уж не Берёзовку ли?
Продавать, так продавать: я не успела ещё ни к чему особенно привыкнуть. Да и все эти излишества мне были совершенно ни к чему.
– Что же это за настойка такая? И кто этот купец С., от которого так много зависит? Может быть, стоит попытаться узнать об этом побольше? – задумалась на секунду, но потом пришло понимание, что была эта настойка в лаборатории и сама я её точно не повторю.
– Настойка? – голос Марфы за спиной вывел из раздумий.
– Да, отец тут пишет, что некий купец ждет от него настойку, – я тяжело вздохнула.
– У меня здесь другой вопрос, Верочка, – и голос Марфы, и то, что она опять назвала меня «Верочкой» заставили напрячься.
– Давай, рассказывай,– выдохнула я, но потом осмотрела ровные стопки разобранных документов. – Может, не здесь? А то я уже думала спалить к чертям и этот кабинет, потому что не понимаю ничего. Идём в гостиную, – я встала и обошла ошалевшую и замершую в дверях от моего поведения и от моих слов о поджоге Марфу.
Она догнала меня через минуту, а потом в гостиную вошла Елена с подносом, расставила на столике чай и какие-то сладости. Наверное, я слишком громко возмущалась, и кухарка решила меня задобрить. Она снова мельком, с ужасом глянула на моё лицо и, поймав взгляд, мышью пронеслась мимо. Наконец стало тихо.
– Это плохие новости, Марфа?
– Н-нет, они просто новости. Приходило на днях письмо. Из Петербурга. Но вы были ещё плохи. А сейчас…
– Не тяни, прошу. И так тошно, – мне хотелось спрятаться в самый тёмный угол и сидеть там, вслушиваясь в стук сердца, нежа воспоминания о моей потерянной жизни.
– Аркадий Петрович. Ваш жених. Пока помолвка не была объявлена, но вы хотели этого брака, – Марфа говорила уверенно, чётко, глядя на меня ожидающе.
– Так… Хорошо. Жених, значит. И ты уверена, что я его любила?
– Ну, любила ли… не моё дело, да и какая любовь при знакомстве и всего двух – трёх встречах, – экономка, казалось, не врала, но что-то тут было тоже нечисто.
– Марфа. Ты теперь не только мне за мать, но и за память мою, – заломив руки, напевно протянула я, надеясь, что трону сердце её, и она пожалеет меня.
– Хотели вы выйти за него, хотели. Вот только я бы не отдала вас за него. Да и Николай Павлович своего согласия не дал ещё. Так что можно и отказать, но ведь… нет больше здесь родни у вас.
– Вообще? Я понимаю, мне опекун нужен, так? И кто им может быть? – я даже выдохнула, поняв, что жениха можно слать лесом. Да он и сам, наверное, увидев меня, побежит, высоко поднимая колени. Наследство-то невелико. Так и бороться особо не за что!
– Писал, что дела свои торговые заканчивает и к концу месяца непременно вернётся, – продолжила Марфа про этого Аркадия.
– А какой он, Аркадий Петрович? – осторожно спросила я.
– Видный мужчина, статный. Из купеческого рода, дело своё имеет. Строгий, правда, но по делу, по-мужски. Вы так счастливы были, когда он предложение сделал, – Марфа осеклась, видимо, поняв, что её небрежный тон в его адрес может быть совсем лишним. Мы с вашим отцом были очень удивлены этим.
– Строгий, значит… по-мужски, – я постучала пальцами по столу, снова заметив шрамы на запястьях. – А ведь под этой строгостью и злость может быть, правда?
– Так и есть, Верочка, – почуяв, что я клоню туда, куда надо, снова заластилась Марфа. Она готова была поддержать что угодно в пользу отмены помолвки с этим Аркадием.
– Значит, отменяем Аркадия. Ты читать умеешь. А значит, и писать?
– Конечно! – она даже несколько оскорбилась этим вопросом.
– Тогда напиши ему от моего имени: мол, страшна я, аки червь, уродлива и корками покрыта. И не могу жизнь его сломать, – продиктовала я.
– Аки червь? Так и написать? – Марфа уставилась на меня.
– Да, так и пиши! – я застучала по столу мотив известного марша. Одна проблема была решена. Оставались средства на житьё.
Глава 7
Все утро следующего дня мы с Николаем изучали пожарище. Он вызвал мужиков, с которыми они разобрали крышу. Благо здание было покрыто черепицей, и разбирать можно было без крана.
Параллельно я осматривала территорию вокруг дома. Усадьба была большой, но мне показалось, что сгоревшая лаборатория, стоящая поодаль, раньше была частью дома, поскольку сам дом, имеющий вид буквы “Г”, раньше, скорее всего, был П-образным.
Я ходила возле этих раскопок под осуждающим взглядом Марфы и ковыряла носком туфли тут и там валяющиеся осколки стекла, зеркал, обрывки картона или чего-то похожего. Было ощущение, что я должна найти нечто важное. Головой понимала, что сохраниться здесь особо ничего не могло, но поделать с собой ничего не могла.
Я велела все обрывки бумаг складывать в таз, ничего не выбрасывать. Каждую склянку, оказавшуюся целой, отставлять в сарай. Склянки эти были колбами разных размеров. Из толстого стекла, и что меня умиляло, так это разница между современными и этими, которые хотелось назвать раритетом.
Надежда побольше узнать об отце, а самое главное – его смерти, не покидала меня, хоть и являлась частично методом избегания. Избегания самой себя.
Через пару часов экономка почти силой увела меня домой и, усадив в библиотеке, заставила выпить чашку чая с молоком и медом. Я даже заподозрила её в желании вернуть меня за расчёты. Словно, если я пересчитаю ещё пару раз, всё изменится или найдётся какая-то ошибка. И мы снова заживём сытой и счастливой жизнью.
Крик, полный боли, пронесся по дому, что-то упало, а потом завыло, как раненое животное. Я, склонившаяся над отцовскими записями в кабинете, вздрогнула и тут же бросилась на звук. Сердце колотилось, в голове мелькнула мысль о новом пожаре, но, забежав в гостиную, поняла, что в кухне кричит Елена.
В кухне царил хаос. Марфа, всплескивая руками, причитала над сидящей на полу кухаркой. Елена орала, но, завидев меня, начала подвывать. Николай, нахмурившись, пытался приподнять её, но та только шипела от боли. На полу возле опрокинутого ведра растекалась лужа воды.
– Что случилось? – я старалась не показывать накатившего страха.
– Упала, вот что! – заголосила кухарка. – Пол проклятый, скользкий как лед! И чего только натираю этот паркет? Чтобы голову себе сломать? Ногу подвернула, – Елена еле говорила, а лицо становилось всё белее и белее.
Я опустилась на корточки рядом. Лицо кухарки было искажено гримасой боли, слезы текли по щекам. Нога в районе щиколотки выглядела отёкшей, и, похоже, это было только начало.
– Дай посмотрю, – тихо сказала я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало от волнения. Осторожно прикоснулась пальцами к распухшей щиколотке, стараясь прощупать кости. Елена вскрикнула еще громче:
– Больно! Не трогай! – застонала она, отдергивая ногу.
– Потерпи немного, – я говорила тихо и мелодично, а действовать старалась как можно нежнее.
Я вспомнила, как доктор ощупывал руку сына пару лет назад. Взрослый лоб прокатился на мотоцикле. Отделался переломом руки. Продал опасную игрушку и больше не вспоминал.
Инстинктивно я начала легонько поглаживать щиколотку Елены, стараясь согреть место ушиба теплом своих рук. А Марфе велела врача вызвать. Неожиданно крики Елены стали тише, потом и вовсе стихли. Я подняла глаза и увидела, как боль постепенно уходит с лица кухарки. Слезы ещё не высохли, дыхание выровнялось.
– А как это? Тише стало, – прошептала Елена, удивленно глядя на меня. Она успокоилась, но по щекам все ещё катились крупные капли слёз. Потом зыркнула на Марфу.
– Марфа, ты чего тут. Бегите за врачом! – не понимая, почему она не торопится, повысила я голос.
– Да не надо врача, Вера Николаевна. Вишь, ерунда какая оказалась, – Елена уже улыбалась.
– Я просто разогрела, кровь разбежалась по венам. Но надо холод на отёк, – я тёрла всё сильнее, пока Елена, наверное, пребывала в шоке и от этого не чувствовала боли. Надо было посылать за доктором. Но я словно увязла руками в её ноге, не могла отпустить, всё тёрла и тёрла.
Из странного, кроме спадающей опухоли, было еще кое-что… Руки мои начали будто гореть. Ощущение было, словно перед ними стоял обогреватель, и я все ближе и ближе подносила к нему ладони.
– Вообще не болит… Вы… вы… как-то… потёрли и… отпускать начало… – кухарка пялилась то на меня, то на Марфу. В момент, когда она дёрнула ногой, видимо желая проверить, я смогла от нее “отлипнуть”.
В кухне повисла тишина. И в этот момент вошел Николай.
– Иди-ка ты отсюда, тут юбку надобно снять. Иди. Как понадобишься, крикну, – Марфа отпустила руку Елены и силой выгнала дворника на улицу.
– Он бы помог нам. Надо поднять, – я было начала подхватывать кухарку под руки. – Выведем на улицу. А там и… – я чуть не стукнула себя по лбу, потому что никакая скорая помощь здесь не приедет!
– Она сама встанет, – каким-то не своим голосом заявила Марфа. – Вставай, – приказала она Елене, а меня отстранила от нее.
– Да ты что? Там такой отёк! – я рвалась помочь, уверенная, что как только грузная женщина встанет на ногу, тишину снова разорвёт её крик. Но снова глянула на ногу – отёк еще сильнее опал.
– Вообще не болит, – вдруг заявила Елена.
– Правда? – спросила я, не веря своим ушам.
– Правда… Будто тепло какое-то пошло… Диво какое-то… Елена осторожно пошевелила пальцами ноги, и я заметила, что отёк стал значительно меньше.
Кухарка встала без нашей помощи и, бережно опираясь о стол, готовая к новому приступу боли, наступила на ногу всем весом. До этого она поднималась осторожно, почти не становясь на нее.
В кухне было так же тихо, никто не закричал..
– Ни слова об этом, – Марфа зыркнула на Елену и добавила: – Иди в комнату. Через дом иди. Не попадайся Николаю. Я ужин сготовлю сама. Завтра выйдешь хромая.
– Поняла, – ответила Елена и вышла в гостиную.
– Что это было? – до сих пор я не могла пошевелиться.
– Потом об этом, ладно? – Марфа отставила с огня сковороду, на которой горел лук. – Я приготовлю. Поедим, отдохнём. А завтра новый день начнётся. Там и посмотрим, – снова совершенно размыто описала наше будущее Марфа.
– Начнётся, Марфа, только что это всё? – я протянула вперед ладони. Кончики пальцев странно можжали. А в ладони тукало так, словно пульсировал нарыв.
– Тебе надо поесть. Много и сытно.
Ужинала я и правда с особой охотой, словно не ела до этого три дня или же сделала очень тяжелую физическую работу. А еще очень сильно кружилась голова, будто вот-вот потеряю сознание.
Я чувствовала себя сбитой с толку. Как это всё получилось? Почему Марфа так настаивает на молчании? И этот её взгляд… Словно она взяла время на обдумывание сама. Но спрашивать сейчас было бесполезно. Марфа явно не хотела ничего объяснять. Придётся пока просто принять это как есть и попытаться разобраться во всём позже.
Вернувшись в свою спальню, я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, словно пытаясь отгородиться не только от дома, но и от собственных мыслей. Сердце всё ещё стучало быстрее обычного, но теперь уже не от испуга, а от какого-то странного, непонятного волнения.
Я протянула перед собой руки, рассматривая с ладони. Кожа на них была покрыта неровными рубцами от ожогов, но сквозь них всё равно проступали тонкие линии жизни, судьбы… или чего-то ещё?
Медленно поворачивая руки, рассматривала каждый палец, каждую костяшку. Это были обычные руки, которые недавно перенесли очень много боли. Но сегодня… сегодня они, кажется, успокоили боль другого человека. Я закрыла глаза, пытаясь восстановить в памяти момент в кухне. Крик Елены, испуганное лицо Марфы, суматоха … а потом…
Что я тогда чувствовала? Тепло? Да, тепло, исходящее от тела Елены, и ещё… какое-то покалывание, словно легкий электрический разряд, пробежавший от пальцев к ноге кухарки. И боль… Откуда взялся этот жар? Но ведь и он быстро отступил!.
Я потёрла ладонью лоб, пытаясь унять нарастающую путаницу в голове. Может, это просто совпадение? Может, Елене просто стало легче оттого, что ногу приподняли и немного согрели?
Усталость от пережитого дня и от новых вопросов всё-таки взяла своё. Я разделась, осторожно, чтобы не задеть обожжённые места, легла в постель и закрыла глаза. В голове долго продолжали крутиться обрывки дневниковых записей отца, испуганное лицо Елены, тревожный шёпот Марфы… Но постепенно всё это отступило, погружая в темноту и сон.
Глава 8
Раннее утро выдалось прохладным. Едва свежий, напоённый благоуханием цветущих яблонь воздух коснулся моей кожи, стало легче. Влага, повисшая в воздухе, сильно облегчала ощущения на лице.
Я стояла на террасе, когда увидела знакомую фигуру жандарма, шагающего по направлению к дому в сопровождении своего неизменного помощника. Сердце тревожно забилось в груди.
"Что ему снова нужно?" – промелькнуло в голове.
– Доброе утро, Вера Николаевна, – крикнул он издалека, от самых ворот. Я, не оборачиваясь, услышала, как из дома вышла Марфа.
– Идёмте, я лицо ваше забинтую, – поторопила она меня, но я, сделав шаг, все так же осталась стоять.
– Не стоит. Зачем мне прятаться. Он не свататься приехал, поди, – я решилась. И как на меня будут смотреть – десятое дело.
– Ну… – Марфа посмотрела на меня внимательно, словно не узнав. Потом зачем-то вытерла совершенно чистые и сухие руки о белоснежный передник и этим движением помяла его.
– Доброе утро, – поздоровался еще раз жандарм, подходя ближе. Его взгляд был одновременно участливым и изучающим. – Надеюсь, вы хорошо отдохнули?
– Доброе утро, – ответила я, стараясь сохранить спокойствие в голосе. – Насколько это возможно.
– Я понимаю, – кивнул жандарм, потом, заметив, что лицо мое не забинтовано, отшатнулся, опустил глаза. Я сделала вид, что не заметила этого.
– Я хотел узнать, не вспомнили ли вы чего-нибудь ещё о той ночи? Любая деталь может быть важна.
– Я уже говорила вам, что вообще ничего не помню. Был пожар, я пыталась спастись… это все. Мало того… Я вначале не призналась, но память моя… Я не могу даже описать своей жизни до пожара.
– Ого! А доктор что вам сказал? – штабс-ротмистр Северцев покрутил у губы несуществующий ус. Потом глянул на Марфу: видимо, отметил, что та сегодня молчит.
– Доктор мёртвой её признал, а потом, когда Верочка громко задышала, креститься начал. Вот так! Вроде как даже не сознание теряла, а будто умерла и вернулась к нам. Поэтому, не надо её сильно тревожить, – Марфа продолжая теребить передник.
Мы стояли возле крыльца, но экономка в этот раз не торопилась приглашать гостей в дом. Я тоже молчала.
– Понимаю. Не стану особо докучать барышне. Но, возможно, что-то всплывет в памяти позже. Если это произойдет, пожалуйста, сообщите мне, – он отвернулся и уже было собирался направиться к выходу, как понял, что его помощник исчез. Покрутив головой, он обнаружил того за яблонями.
В этот же момент незваный гость заметил, что рабочие разбирают обгоревшие остатки лаборатории. Жандарм перевёл взгляд на пожарище, потом снова посмотрел на меня.
– Что ж, тогда пойду посмотрю, что там осталось, – произнёс он с каким-то странным оттенком в голосе и направился в сторону руин. Мне показалось, что ему просто по-человечески любопытно поглазеть. Не было в этом желании профессионального задора.
