Алексей Корнелюк "До того как меня не станет. История человека на грани"

До того как меня не станет. История человека на грани
Алексей Корнелюк

Когда тебе сообщают, что у тебя опухоль в голове, люди почему-то ждут, что ты начнешь ценить жизнь.

Полюбишь закаты.

Перестанешь материться.

Начнешь есть брокколи.

Хрен там.

Леша продолжает пить, злиться, убегать от себя и зачем-то едет на Ольхон — остров, где ветер воет как бездомная собака, а старый писатель с деменцией раздает советы, будто ему уже нечего терять.

У старика гниет память.

У Леши — жизнь.

И оба делают вид, что всё под контролем.

Между ними — разговоры о книгах, смерти, женщинах, страхе и одиночестве.

Только вот никто себя не ищет.

Все просто пытаются не сдохнуть раньше времени. Кто от болезни, кто от тоски.

Это история о мужчинах, которые не умеют быть счастливыми, о воспоминаниях, въедающихся под кожу, и о попытке найти смысл там, где обычно находят только похмелье.

Магический реализм, черный юмор, Байкал, боль и жизнь без глянца.

Потому что правда редко пахнет цветами.

Чаще — сигаретами, кровью и дешевым алкоголем.

Алексей Корнелюк

До того как меня не станет. История человека на грани

Глава 1

Прошёл дождь. Из-за туч выглянуло солнце.

Я смотрю, как влага испаряется на асфальте.

Я дышу запахом влаги. Вкусно. Этим запахом можно наесться.

А ещё можно наесться запахом цветения яблони, только что смолотого кофе или вытащенного из духовки пирога. Да. Это действительно вкусно.

За это я и держусь, чтобы не сделать два шага на влажный асфальт, прикрыть глаза и стараться не обращать внимания на автомобиль, мчащийся со скоростью от 80 до 100 километров в час. Стараться. Не обращать. Внимания. Я бы сделал это, но трус во мне сильнее великомученика.

Пронёсся автомобиль. Два шага я так и не сделал.

Из-под передних колёс брызнула лужа.

Я взглянул на мокрые колени. На то, как ткань обрастает пятнами.

Прижав к груди, я держу рукопись 20-й книги. Чёрт. 20-й книги. Мне 34, и я написал 20 никому не нужных книг.

Несётся фура. Если приглядеться, можно увидеть, как колёса облепило облако капель.

Если приглядеться, можно увидеть болтающуюся на резинке пахучую ёлочку.

Если приглядеться, можно увидеть напряжение на лице водителя. Ведь я сделал 1 шаг.

Если приглядеться… Я не успеваю додумать до конца эту мысль, потому что водитель вжимает свою бибикалку. Мне страшно. Но второго шага я не делаю.

Фура проносится мимо, шибанув потоком тёплого воздуха. Точно зашёл в парилку, и кто-то поддал жару, плеснув воды на камни.

Пшшшш.

Возвращаюсь на металлическое ограждение. Неудобно.

Я проторчал тут 30 минут, и всё, что я сделал, — это долбанный шажочек. Трус.

В 33 ушёл Христос. Точнее, его ушли. Поэтому 33 года называют возрастом Христа. А я не ушёл. Так как боюсь. Боюсь, что там, за чертой, ничего нет.

Я агностик. Мой крестик сорвали во время драки за гаражами в девятом классе. Я верующий, когда самолёт попадает в воздушную яму. И я писатель, потому что ничего другого не умею. И, честно говоря, не особо хочется уметь что-то другое.

Вот ещё одна машина пронеслась, а асфальт всё испаряет влагу. Всё ещё вкусно. Всё ещё не покидает желание сделать два шага. И я их делаю… Только назад, как любой нормальный человек, привыкший прислушиваться к внутреннему голосу. А голосок этот внутренний уже 30… нет, извините, 31 минуту кричит: «ЧЁРТОВ ПСИХ, ВЕРНИСЬ ОБРАТНО!» А я спрашиваю его: «Куда обратно? В квартирку, где всё напоминает о моих проблемах?

Где, оставшись наедине с собой, хочется лезть на стену?» И внутренний голос затихает… на время. Пока я не помыслю сделать шажок.

Хочется пить. Хочется есть.

Я написал один детектив и знаю, что мертвец с полным желудком — это мертвец с прицепом из дерьма. Неприятно.

Я бы рад закончить это шекспировское препирательство. Жить или не жить.

Поставить точку. Но вместо этого приходится ставить точку с запятой, потому что в моём кармане вибрирует телефон. Это звонок, который изменил всё.

Глава 2

Мой палец борется с желанием вжать красную кнопку. Мазнуть по экрану и отключиться… вернуться в свою раковину отчаяния. Но так умеет только Жека — одновременно звонить и слать сообщения в Телеграм:

«Алё, ты тут?»

Чёртов Гудини. Ставит на громкую связь и строчит сообщения.

«Срочняк ответь. Есть разговор.»

Палец нехотя переползает на зелёную кнопку.

Вздыхаю…

— Да?

— Не дакай, я решил твою проблему.

Ёрзаю на отбойнике. Гайки неприятно впиваются в задницу… да и ноги соскальзывают.

— Ты меня слушаешь?… И… что это за шум? Ты где?

Я провожаю взглядом тонированную посаженную тачку, а точнее владельца колымаги, который решил, что мощный глушак — показатель крутости. Вероятно.

— Да так, проветриваюсь.

— А-а… ну тогда закрой форточку и влезь обратно в квартиру.

Мне на плечо садится слепень. Я наблюдаю, как он потирает бархатистые лапки. Готовится к трапезе. Дёргаю плечом. Улетает.

— Вчера наш разговор заставил меня прикинуть кое-что.

— Ты о чём? — Я поднимаю голову и вижу, как слепень выделывает восьмёрки вокруг головы.

— Ну ты мне трындел про то, что твои книги не читают. Проливал пивас и хныкал.

— И? — Делаю вялый апперкот по слепню. Промазал.

— А то, что есть решение.

Слепень отстал. Временно.

— Хорош, а. Я сейчас не настроен слушать советы из твоей книги цитат великих людей. — Приходится заткнуть мизинцем ухо, когда проносится фура.

— Да ты послушай сначала, я внатуре дело говорю. Вот есть же эти, как его… симпозиумы, точно. Когда, скажем, стоматологи собираются в одном месте и трещат на тему пломб, кариеса и прочего.

Перешагиваю отбойник. Подсолнухи живой изгородью тянутся цветочным желтком к солнцу. Расталкиваю стебли.

— Причём тут симпозиум?

— Тебе нужен наставник. Старый писака, который вот-вот станет мёртвым.

— Так не говорят. «Станет мёртвым». Умрёт. Так правильно. — Уклоняюсь от корзинки подсолнечника, которую я оттолкнул сильнее, чем нужно.

— Ой да заткнись ты… я же помочь хочу. Ты понял, куда я клоню? Сядь на хвост классику! Пусть он тебя уму-разуму научит. Посвятит тебя в секреты писательского мастерства.

Смотрю на телефон, дышу… дышу… как объяснить Жеке, что я нахрен не сдался ни одному великому писателю. И вообще, кто этот великий писатель? Ремарка — живой великий писатель. Это я и спрашиваю.

— Вот и выясни, придурок. Я тебе дал решение, а ты уж давай сам. — Отключается.