В последний год стала накатывать тревога понимания, что его видит и слышит много людей. А вдруг собьётся или почувствует себя плохо от духоты и от того, что прислуживает натощак…
Он открыл книгу на месте чёрной тканой закладки, и бурая обложка, которую сжимал, увлажнилась от его пальцев.
Он знал эти молитвы наизусть и стал читать хрипловато, стараясь сделать голос взрослее.
Молитву не обязательно читать до конца. Если увидишь, что алая завеса за вратами отдёрнулась, – доводи фразу до точки, восклицай: «Аминь», хватай подсвечник и, задув свечу, уноси в алтарь.
– И якоже не отринул еси подобную мне блудницу и грешную… – читал Лука с покаянной монотонностью, когда за вратами раздалось шевеление, но это мог быть обманный звук, – сице умилосердися и о мне грешнем… – выждал, глянул на врата и, ничего не дождавшись, продолжил, чётко и привычно выговаривая сложные слова самоуничижения: – и якоже не возгнушался еси скверных ея уст и нечистых, целующих Тя, – он вспомнил о вчерашнем поцелуе с Лесей, торопливом, но глубоком, – ниже моих возгнушайся сквернших оныя уст и нечистших, ниже мерзких моих и нечистых устен, – завесу отдёрнули, деревянный стук, створки подались назад, – и сквернаго и нечистейшаго моего язы́ка. Аминь!
Сжимая молитвослов правой рукой, Лука левой отодвинул скользкий подсвечник, пока из открывшихся врат с золотой чашей выступал сам архиерей.
Народу были вынесены две чаши.
Одну на амвоне держал владыка, а справа, подальше, с чашей поменьше вышел настоятель.
К обоим выстроились ожидающие очереди.
Лука успел заметить маму, стоявшую первой к архиерею. Может, она и хотела причаститься у мужа, но Лука понимал: в том, что она выбрала другого, было своего рода гостеприимство. Рядом с ней, тоже, вероятно, показывая своё радушие, стояли важные для храма женщины: казначейша, староста, директриса воскресной школы…
Он и пономарь Степан действовали автоматично, натягивая красный плат под каждое горло, и, едва драгоценная частица попадала в рот, Лука старательно вытирал его широким краем.
Причастники были в расстёгнутой уличной одежде, но отдельные избранные без неё: они разделись в закутке для духовенства.
Многих из тех, кому он вытирал рот, Лука знал всю жизнь: вот этого седобородого, в костюме-тройке литератора, или иконописицу с тёмными усиками, или многодетную семью Смирновых: тощий муж под приглядом полной, вновь беременной жены поднимал к чаше дочек-погодок…
– А, скажи: а! – приказал он самой мелкой и добавил: – Авдотья!
Остальные сами пролепетали свои имена: «Евдокия», «Пелагея», «Марфа»…
Юная прихожанка Варя записывала таинство на маленькую видеокамеру, прислонившись к мраморной колонне.
Он покосился на соседних причастников: людей там и там толпилось примерно поровну. Некоторые, как бы образумившись, перетекали в очередь к папе.
В этот момент одна причастница закашлялась, и он рванул плат к её губам, затыкая опасность.
Летом – Лука не был свидетелем, но ему рассказывали – Степан сплоховал, и священная морось выпала изо рта какой-то старушки на пол. Туда перевернули из кадила раздробленный горящий уголь, потом всё собрали тряпкой, сожгли её, а пепел высыпали в «непопираемое место» – цветочную клумбу во дворе.
Лука причащался последним, крестом сложив руки на груди и чётко назвав своё имя, так, будто папа мог его забыть.
Та ужасная мысль, которую он отгонял всю службу, теперь заняла его целиком и ослепляла золотом чаши. А что же делать? Не причаститься? Сказать: «Я недостоин», – и отойти? Вокруг все смотрят, папа не поймёт… Он принял и проглотил сладкий комочек и снова, как и раньше, ощутил сошествие ада через глотку по пищеводу.
В суд и во осуждение, в суд и во осуждение…
Вернувшись в алтарь, Лука, привычно и ловко смешав на столике кагор из графина и кипяток из электрочайника, сделал себе запивку и стал потягивать её из любимого золотистого ковшика вприкуску с просфорой.
Лысый монах, скромно стоявший всё там же, около подоконника, опять смотрел на него улыбающимися, даже смеющимися глазами.
– Будете?
Монах утвердительно мигнул, и Лука быстро приготовил такую же теплоту в серебряной чашечке, которую подал вместе с просфорой.
Лука и монах смотрели сквозь замызганное стекло и узорчатую решётку во двор, где ворона, нелепо подрыгивая крылом, будто кадя, шастала возле гранитного креста.
– Ну давай! – и, прежде чем Лука сообразил, что тот хочет, монах чокнулся с ним: ковш о ковш.
Допил залпом и, чавкая остатками просфоры, буднично спросил:
– А ты никогда не ел бутерброд с пеплом?
– Нет, – удивлённо сказал Лука.
– Вкус как у яичницы. Если ещё посолить хорошенько… Попробуй, меня ещё вспомнишь.
И в его горле мягко забулькал смешок.
А дальше были молебен, долгая проповедь владыки, краткое ответное слово настоятеля, всеобщее целование креста…
3
Наконец всё закончилось, и в алтаре остались только двое: отец Андрей и его дорогой гость, освободившийся от большей части праздничных доспехов.
– Как необычно, – архиерей подошёл к витражу перед престолом, прицокивая языком.
– Цельный кусок, – сказал отец Андрей, желая впечатлить. – Рисунок, между прочим, с обратной стороны.
– С обратной? – епископ приблизил лицо к стеклографии.
Это была гордость храма – Воскресение Христово: высокогорная голубизна неба и фигура сияющего чемпиона, вонзившего в снежное облако крест, похожий на лыжную палку.
– Большая редкость, – кивнул архиерей уважительно.
Чувствуя его поощрительный интерес, настоятель не удержался прибавить негромкой скороговоркой:
– В храме Пимена Великого тоже очень красивый запрестольный образ, но, правда, с трещиной. Там сын Введенского за отцом гонялся и швырнул напрестольным крестом. А попал не в папу, а в Сына Божьего. И так, с конца двадцатых, эта трещина. Раскольники…
– Да уж, какие сынки бывают… – протянул архиерей со вздохом. – Твои сегодня грамотно прислуживали. В попы готовишь?
– Как Бог даст.
– Трудно сейчас молодёжи, столько соблазнов… Да и храмам, конечно, нелегко.
– Всё Божьей помощью, – и только тут отец Андрей спохватился.
Ещё утром он передал конверт иподьякону, в котором было пятнадцать тысяч: пятёрка для него и других ребят. И теперь зачарованно, будто впервые разглядывая витраж, он быстро обыскал себя и бережно втолкнул в архиерейскую длань другой конверт, толще и шире.
– Зачем? – архиерей отдёрнул руку и замотал головой, размётывая жидко-седые длинные волосы.
– Так принято… Так положено, – отец Андрей осторожно наступал конвертом и при этом отводил взгляд. Для него всегда было мукой давать деньги и мукой вдвойне на этом настаивать. – Просто… простая… благодарность. Так всегда…
– Оставь. Прекрати, – ласково запричитал архиерей. – Нет, милый мой, мне не надо, – он завершил их слабую борьбу победным толчком, и покрасневший настоятель запихнул помятый конверт обратно в глубокий карман подрясника в компанию к запискам, исповедям, нескольким крохоткам ладана и окаменевшей просфоре, обёрнутой бумажкой. – Вы ведь нас и так питаете. – Архиерей сочувственно улыбнулся: – Скажи по правде: туго?
И попал в больное место каждого настоятеля.
Приход отправлял немалую дань «на общецерковные нужды» – полмиллиона в год. Ближе к Новому году тревога нарастала: а что, если собрать не получится? Наскребалось с треб, продажи свечей, иконок, книг и пожертвований. А ещё надо было платить за свет, воду, отопление. И ещё хору из семи голосов, псаломщику Степану, иерею Сергию, дьякону Дионисию, двум уборщицам и сторожихам, какую-то копеечку продавщице за ящиком, да и себе недостойному. И всё с налогами. Расписываясь за тридцать тысяч рублей, отец Андрей, разумеется, кое-что добирал другими деньгами, которые совали ему в бумажках и конвертах благодарные прихожане или те, кому он освящал квартиру или крестил детей, но и этими же деньгами то и дело затыкал очередную дыру приходского хозяйства.
И к сегодняшнему празднику надо было не только собрать денег, но и наполнить храм цветами, а трапезную винами и яствами.
– Туговато, – скромно признал он.
– А жертвователей разве нет? Вы ж не где-нибудь, самый центр.
– В этом и проблема. Жителей не густо. Приход маленький.
Они вышли из алтаря, и тотчас их обступили. За лицами духовными теснились лица мирские: отборные прихожане, державшиеся на благоговейной дистанции.
Все отправились во двор.
Небо прояснилось, из лужиц смотрела мутная бирюза.
Дверь в старинное каменное здание, называвшееся домом причта, была приветливо распахнута и подпёрта камнем.
Съестной дух усиливался по мере продвижения тускло освещённым коридорчиком к светлой столовой. Там были сдвинуты в ряд несколько столов под белыми скатертями, на которых темнели бутылки вина и розовели графины с морсом.
Грянул тропарь.
За первым столом на стульях разместились архиерей, по правую руку от него – настоятель с медным колокольчиком у тарелки, другие священники и вся архиерейская сволочь. Остальных ждали длинные скамьи. Братья тоже сели на скамью, чуть поодаль от отца, возле матушки. В еде торжествовала рыба, которая дозволялась в этот праздничный день: студень, уха, котлетки… Подавали женщины в светлых платках и белых фартуках, расторопные и молчаливые.
Под звяканье приборов и общее чавканье, пытаясь заполнить молчание и как-то развлечь владыку, отец Андрей принялся повествовать об этой удивительной местности. Ваганьковский холм – один из семи московских холмов. Ваганы, скоморохи, псари играли на инструментах и возились с ловчими собаками. Даже был такой глагол «ваганькаться» – забавлять, играть, баловаться…
Его речь увязла в шуме трапезы, но он всё равно нервно вещал, не касаясь еды и питья, о том, как сюда ходил молиться Гоголь, и Лука ощутил лёгкий стыд за папину словоохотливость, но тут архиерей, перехватив колокольчик, принялся греметь, пока все не затихли.
– За это надо выпить! – предложил гость и распевно протянул: – Отцу настоятелю многая лета!
Пугливыми девичьими струнами дрогнули голоса там, где сидел хор, но соединились в напористое пение, нестройно и радостно поддержанное всеми:
– Многая лета! Многая лета! Многая лета!
– С праздником! С праздником! – смущённо улыбался отец Андрей, раскланиваясь и чокаясь.
Лука украдкой достал телефон и заглянул в вацап.
«Жесть», – сообщил ему Егор, отправив малиновую рожицу с клыками и рожками.
«Контрольная?» – уточнил Лука.
«Леся задавала».
Лука выждал и написал:
«Что??»
«Задолбала», – исправился друг и выстрелил новыми сообщениями: «Про тебя с ней спрашивает. Достала!!!»
– Мам, у него там дьявол, – оживился Тимоша, заметивший эмоджи красного монстра.
– Это не дьявол, а Намахагэ, японский фольклор, – важно сказал Лука, закрыв переписку и стараясь произвести впечатление на мать.
– Как с Крымом-то чудесно получилось… – донёсся голос жующего гостя-протоиерея.
– Всё только начинается, – довольно пообещал долговязый иподьякон, вытягивая длинную руку и разливая вино по бокалам.
– Лишь бы не война, – епископ раздвоил вилкой серую щучью котлету. – Самое страшное, когда родня дерётся. У меня ж по маме все из-под Чернигова.
– А, кстати! – отец Андрей закрутил головой, выискивая того, чьё имя, очевидно, позабыл. – Отче! – И, повернувшись к архиерею, объяснил: – С Украины…
Монах, чья лысоватая башка затесалась среди архиерейской свиты, поднялся из-за стола и, глядя в пустоту, заговорил негромко и просто, но так, что вокруг с любопытством затихли:
– Иеромонах Авель. Святогорская лавра. Донецкая епархия. Дело понятное: порохом пахнет. Вот пока у вас за допомогою… – он мигнул сразу двумя глазами, – приехал к московским угодникам… Хожу по церквам, о земляках молю…
– Как там ваш Алипий? – архиерей покровительственно сощурился.
– Всё слава Богу. Стареет, правда.
– Он же крепкий! Мы с ним в паломничестве были. Помню, как вместе на Синай взбирались, – архиерей засмеялся, утираясь салфеткой. – А с Ипполитом вашим мы ещё в Троицкой лавре учились!
Отец Андрей что-то участливо спросил, и епископ приобнял его, продолжая смеяться.
Монах опять мигнул двумя чёрными глазами и понятливо сел.
Батюшка забренчал колокольчиком из кулака.
Лука вздрогнул, проследил за его взглядом и, обернувшись, увидел нарядную стайку девочек и мальчиков разного роста и возраста, которые выстроились возле открытого пианино.
– Дорогой владыка, дорогие отцы и братия, – восторженно и заученно заговорила хрупкая девушка в очках и тёмно-синем платье, – позвольте исполнить для вас старинный романс на стихи русского поэта Фёдора Туманского!
Архиерей благожелательно смежил веки.
Она уселась на узкую кожаную банкетку, забегала по клавишам тонкими пальчиками и затянула песню, которую пискляво подхватили дети:
Вчера я растворил темницу
Воздушной пленнице моей:
Я рощам возвратил певицу,
Я возвратил свободу ей…
Во время пения женщины разносили десерт.
– Коврижка. Домашняя, – над ухом у Луки проскрипел добрый голос; пожилая стряпуха, склоняясь, осторожно клала на блюдца квадраты тёмного пористого кекса. – Кусочек за Владимира, кусочек за Маргариту. Помяните сродников моих…
Она была с белыми волосками на подбородке и с ваткой в ноздре.
