«Это не игра», – порой серчал отец, заметив, что они соревнуются, кто будет первым, но сейчас он безмолвно рассёк воздух красиво сложенной десницей, опустил её на крест, белевший поверх тканого пирога, и мальчик чмокнул родную руку.
Тимоша с вызовом глянул на брата и бросился в пучину стихаря. Запутавшись в рукаве, чуть его не порвав, он тут же вынырнул из ворота, гордо разглаживая складки и одёргивая полы, маленький и рыжий. «Неужели ему уже двенадцать?» – подумал Лука, безучастным видом показывая, что не собирается спешить.
Он ещё повременил и привычным движением погрузился в своё ангельское облачение, пронизанное острыми солнечными нитями и местами заляпанное воском.
Обычно до начала службы сыновья исповедовались отцу, который был им ещё и отцом духовным. Тимоша отчитался, как обычно, кратко и шёпотом, на ухо папе, низко склонившему голову. Лука стал плести чепуху, что-то пустое – гордыня, долгоспание… – в который раз желая сказать другое, мучительно важное, но не говоря. Он скрыл грех. Опять обманул отца. И отошёл, притворно беззаботный.
Они даже не заметили, как в алтаре возник ещё один человек в подряснике. Он уверенно проследовал к престолу, приложился к его краю и, развернувшись, направился к настоятелю.
Лука смотрел на него с любопытством: невысокий и плотный, вьющаяся чёрная борода, круглая, почти лысая голова, сумрачные глаза с тёмными кругами.
Отец Андрей предупредительно потянулся к человеку навстречу, и тот облобызал его.
Понизив голос, принялся что-то доверительно рассказывать, как будто тоже каялся. Донеслись слова: «монах, монастырь…»
Луке показалось, что от повыцветшего подрясника, залатанного на рукаве лиловыми нитками, пахнет палёным.
– Понимаете, вы в такой день к нам попали, – с неловкой улыбкой разъяснял отец. – Не только праздник, но и архиерейская служба. Но вы не уходите, вы тут постойте, помолитесь, а после литургии приходите к нам на трапезу, поговорим…
– Спаси Христос! – монах широко улыбнулся, так что в углах его глаз возникли острые лучики морщинок.
– Едет! – в алтарь ворвался долговязый иподьякон и потряс над головой мобильником.
Весть вмиг облетела храм: заволновались и загудели прихожане.
Лука и Тимоша переглянулись, по-братски стукнули кулаком о кулак и заспешили за отцом, поведшим отряд в облачениях сквозь народ – по ковровой дорожке.
На улице было по-прежнему гадко и ветрено, в сыром воздухе мелькали колючие брызги, но казалось, всё расцвечивает невидимая краска праздника. Луку и Тимошу вечно утепляли, в такую погоду запрещали ходить без шапки, но только не сейчас. Бог ведь не попустит простыть своим служителям, так же как нельзя заразиться, причащаясь с чумным из одной чаши. Братья ёжились в тонких стихарях, но этот холод ожидания бодрил мышцы и подстёгивал нервы.
Под торжественный перезвон колоколов остановилась чёрная машина, из нее выдвинулся посох, ощупывающий тротуар, показался чёрный клобук, и постепенно выбрался владыка целиком. На груди у него раскачивалась панагия – круглый медальон с иконкой Богородицы. Это был грузный человек, на вид гораздо старше их отца, с щекастым бледным лицом, сужавшимся книзу, и длинной узкой посеребрённой бородой.
Несколько девочек в белых и голубых платочках, дочки прихожан, робко протянули ему каждая по лилии, которые он, благосклонно улыбаясь, передал проворному иподьякону и двинулся дальше, по ковру, внутрь храма, с коричневатым следом пыльцы на шёлковом отвороте рукава своей широкой рясы.
Едва архиерей вступил в храм, два иподьякона ловкими, заправскими движениями набросили фиолетовую мантию ему на плечи.
Тёмный посох теперь заменил золотистый глянцевитый жезл с металлическими ручками-змеями, жадно глядевшими друг на дружку, с язычками-стрелами в разинутых пастях.
Архиерей прошествовал до царских врат, при этом шлейф его мантии придерживал один из прислужников.
Поднявшись на солею, он трижды благословил народ перекрещенными рукой и жезлом.
– Исполаете деспота! – загремел хор. – Исполаете деспота!
Пение, в котором Луке всегда мерещилось что-то кровожадно-грозное, хотя он знал, что это просто пожелание владыке долгих лет жизни.
А тот, придерживаемый под локти, уже переместился на кафедру и замер на круглом коврике под ликующие песнопения хора, позволяя себя разоблачать и облачать… Закружились в таинственных танцах подступавшие и отступавшие, а вместе с ними клобук, мантия, подсакосник, епитрахиль, серебряные поручи… «Как они всё запоминают? – подумал Лука, моргая от этой завораживающей круговерти. – Нельзя сбиться, ошибиться, невозможно упустить ни одну деталь…» Архиерей высоко воздел руки, словно сдаваясь в плен. Иподьякона, сосредоточенные и скорые, заматывали их с двух сторон по часовой стрелке белыми тесёмками…
На подносе подплыла большая митра-корона. Он с натужностью тяжеловеса водрузил её на себя.
Один иподьякон вытащил бороду владыки из-под саккоса, а другой, наоборот, заправил его затылочные волосы.
– Благословенно царство Отца, и Сына, и Святаго Духа… – услышав слабый и благоговейный голос отца, Лука поспешил в алтарь.
Там, в углу, у приоткрытого окна, забранного решёткой, широко крестился новоприбывший монах.
Лука нырнул в укрытие между каменными белыми стенами и выглянул из выреза над низкой арочной дверью. Его взгляд пролетел к середине храма, где молодые паладины продолжали загадочный церемониал возле своего владыки.
Один склонился с серебряным блюдом и кувшином и белым полотенцем на плечах. Другой выхватил кувшин и стал поливать деспоту его сложенные ладонями вверх руки…
В кармане запульсировал мобильник.
Это был Егор из класса, он уже перестал звонить и теперь писал в вацап:
«Ты где?»
«Сегодня праздник», – написал Лука и добавил смайлик с высунутым языком.
Вообще-то сегодня, в понедельник, была контрольная по алгебре.
«Прогульщик!» – ответил друг.
«Нехристь!))» – написал Лука.
– Опять в телефоне?! – заглянул в укрытие Тимоша, злорадно грозя кулаком.
– Ты что, шпион? – Лука быстро схоронил мобильник в прорезь стихаря и, передразнивая, тоже погрозил брату.
Несколько лет назад, когда Тимоша был несмышлёным забиякой, Лука его сдерживал и воспитывал, читал вслух жития святых, объяснял, что нельзя, а что обязательно. Раньше Лука наставлял его, укреплял в вере и цыкал и щипался, если он озорничал в церкви. А потом что-то незаметно поменялось, и теперь уже Тимоша цыкал на Луку.
Словно бы назло брату, Лука не спешил покидать укрытие.
Он перевёл взгляд на певчих прямо за дверью. Им было не до него: они разевали рты и переворачивали листы, а маленькая востроносая регентша всплёскивала руками. Сегодня они пели громче и торжественнее обычного. Он наблюдал совсем-совсем вблизи их тревожные и одновременно отрешённые лица, пока они на разные голоса ткали одну протяжную пряжу…
Тем временем в алтаре стало тесно и суетно – владыка Гавриил вступил в царские врата, и затем набилась его свита.
Лука подобрался поближе к гостю, который на горнем месте уселся на кресло, покрытое голубой парчой, чуть запрокинув спокойное, как бы сонливое лицо к огонькам семисвечника.
– Кадило! – повелительно бросил кто-то из свиты.
Обжигающее слово подхватил местный дьякон, перекинул пономарю Степану, а тот – Луке и Тимоше. Они привычно устремились к электронагревателю.
Лука уложил круглый брикет угля на раскалённые докрасна извивы решётки.
Братья, нагнувшись к самому жару, голова к голове, задули изо всех сил, взметая чёрную пыльцу.
Отец предпочитал модернистскому химическому углю старый-добрый, фундаменталистский, что, разумеется, затягивало дело.
Лука перевернул брикет латунными щипцами, и они снова принялись отчаянно дуть.
Тимоша вздёрнул крышечку кадила за звякающие цепочки. Лука, зажав щипцами, отправил в тёмную чашечку горячий кругляш.
– Дай сюда! – шёпотом прикрикнул Лука на брата, который зачерпнул несколько крохоток ладана дрожащей чайной ложечкой и мешкал, решая, куда их сыпать.
Над кадилом навис лысый монах.
Он как-то шипяще дохнул, и сквозь первобытную черноту вмиг пробилось багровое свечение.
А дальше – Лука видел такое впервые – длинный, чуть загнутый коготь его мизинца принялся метко и быстро цеплять из коробочки смуглые кристаллы ладана и, бесстрашно щёлкая о стенки кадила, ронять их – один за другим – по краям розовеющего пекла.
Этот странный продолговатый ноготь летал туда-сюда, как хищная птица, сквозь нараставший дым.
Монах закончил за какие-то секунды, и Степан потащил дымящее кадило к дьякону, а тот передал его главному гостю.
Архиерей закадил во все стороны, звеня бубенцами и заволакивая алтарь густым клубящимся серебром.
– Исполаете деспота! – загремел грозовой раскат хора.
Лука слушал и смотрел, не видя и не слыша, погрузившись в поток случайных мыслей.
Он привык путешествовать внутри себя во время долгих служб.
Он понимал, что грешит, но утешался тем, что грех нестыдный и нестрашный, исповедовать который легко: «праздные помыслы на службе». Гораздо страшнее тот главный и тайный, справиться с которым не хватало сил. Тот, который делал бессмысленной эту службу и венчавшее её причастие.
– Дикирий! Трикирий! Быстрее! Быстрее! – пронеслось по алтарю.
Пришло время чтения Евангелия, и сыновьям настоятеля по блату было доверено охранять огнями Слово Божье.
Выйдя из разных дверей, Лука и Тимоша со свечами над головами приблизились по солее к амвону, где на подставке аналоя перед дьяконом лежала распахнутая книга, окованная золотой медью.
Лука стоял в профиль к народу, стараясь не шевелиться, не раскачивать свечи и даже лицо держать неподвижным, хотя и скашивал глаза на книгу и поглядывал на брата, который тоже прикидывался истуканчиком.
Воск падал сверху и лизал руки. Сначала это горячо и больно, затем даже приятно: щекотная корочка. Бывало, от неосторожного качка воск лился на голову и мама потом его выстригала.
Лука смотрел на церковнославянские узоры на больших страницах, пока раскатистый голос вытягивал фразы высокими заоблачными пиками, чередуя с крутыми обрывами пауз.
Отрывок, который читал дьякон, начинался в книге киноварью – алой, длинной, красиво нарисованной буквой.
– И вшед к ней ангел рече: радуйся, благодатная… – возглашал он, раздуваемый своим сочным голосом, и ноздри его трепетали, и колыхалось пламя слева и справа. – Рече же Мариамь ко ангелу: како будет сие, идеже мужа не знаю? – дьякон при всей торжественной толщине голоса тончайше менял интонацию, становясь то девой, то её собеседником, то рассказчиком: – И отвещав ангел рече ей: Дух святый найдет на тя… Рече же Мариамь: се, раба Господня: буди мне по глаголу твоему… – Бездонный пятисекундный провал тишины, онемевший храм, взлёт над головами, к гулкому куполу, полному красок и солнечной дымки: – И отиде от нея ааааангеееел…
Дьякон захлопнул Евангелие, звонко защёлкнул застёжки и прошествовал в царские врата, обеими руками воздымая книгу на уровне бороды.
В алтаре Лука сразу же направился к подоконнику. Над бумагой счистил ножом восковую накипь со свечей и освободил фитили, утонувшие в тёплом жире, скомкал бумагу, попутно вытирая пальцы, и швырнул мятый шар в картонную коробку, где копился святой хлам для сжигания.
За всем этим безмолвно наблюдал стоявший рядом монах, который улыбнулся одними глазами или даже морщинками возле них.
Лука кивнул ему и снова протиснулся поближе к престолу, чтобы постараться ничего не упустить.
В ту же минуту перед ним разыгралась неприятная сцена.
– Яко милостив и человеколюбец Бог еси… – бодро начал отец Андрей.
– Черёд владыки! – шикнул на него горбоносый протоиерей.
– …и Тебе славу воссылаем… – невозмутимо подхватил архиерей, сохраняя на лице выражение надмирности.
Луке стало обидно и стыдно за отца, которого оборвали в его же храме.
Папа, как-то косо улыбаясь, снял очки и виновато протёр рукавом.
Он часто говорил: «В церкви, как в армии. Послушание превыше молитвы».
А служба продолжалась, и вот уже хор затянул бесплотными, нечеловеческими голосами, в которых мнилось ледяное бледно-голубое сияние стратосферы:
– Иже херувимы тайно образующе…
– Иже херувимы… – горячо, вполголоса завторил архиерей.
– Яко да царя всех подымем! – возгласил дьякон, воздев руку с длинной парчовой лентой, пересекавшей его грудь.
Лука увидел, что лицо у отца жалобно морщится и глаза у него туманны, и понял: он сдерживает слёзы, как бывало с ним в особые моменты службы.
«Может, тоже заплакать? Всякое ныне житейское отложим попечение…» Он попытался разжалобиться и размягчиться, плавая на волнах чудесных звуков, но слёзы не выжимались и в голову лезла посторонняя чепуха.
– Аще и предстоят Тебе тысящи Архангелов и тмы Ангелов, Херувими и Серафими шестокрилатии, многоочитии, возвышащиися пернатии, – бормотал архиерей как бы в обморочном томленье.
А вокруг завывали потусторонние вихри голосов:
– Свят, свят, свят…
«Неужели прямо сейчас эти ангелы здесь и вино превращается в кровь? Интересно, как там Леся? А что с контрольной? Заставят переписывать? О чём я, Боже, думаю? Не надо думать, надо не думать, святой момент! Хотя что толку от моих молитв… Всё равно я…»
– …Того, Благий, не отими от нас, но обнови нас, молящих Ти ся, – простонал архиерей, закатывая глаза.
Его рука поплыла над чашей, благословляя.
– Аминь! Аминь! Аминь! – завосклицал он и начал грузно оседать, приподняв облачение и пробуя плиту, как воду, сначала одним коленом, потом другим.
Все опустились тоже.
Впереди Луки долговязый иподьякон сломался пополам, уткнулся в пол и тут же взвился, подскочил к медленно встающему владыке и поддержал его за локоть.
– Чтец! – пронеслось по алтарю. – Чтец!
– Лука! – отец перебрал в воздухе двумя пальцами, изображая бегущего человечка.
Минуту спустя Лука вынес на солею подсвечник с трепещущим наискось огоньком свечи, мазнул глазом по народу, сгрудившемуся в ожидании причастия, повернулся к алтарю и ощутил, как потеют руки.
Он читал с десяти лет и всё это время наивно не испытывал волнения, как будто читает один, для себя.
