– Вам нужно принять решение, господин адвокат, – напомнил Артурас, многозначительно постукивая пальцем по револьверу.
– Сделаю. Только не трогайте Эми. Ей всего десять, – ответил я.
Волчек с Артурасом переглянулись.
– Ну вот и отлично, – объявил последний. – Тогда вперед. Подождите меня в вестибюле, когда пройдете за рамку.
– В смысле, если пройду?
– Может, попросить вашу дочку помолиться за вас? – иронически заметил Волчек.
Не ответив, я вылез из лимузина. Артурас проследил, как я ступаю на тротуар.
– Помните, что за вами наблюдают. И за дочкой тоже, – предупредил он.
Кивнув, я заверил:
– Буянить не буду.
Соврал, конечно же.
Точно так же, как они врали мне. Не важно, что они мне грузили, не важно, что обещали, – завтра в четыре, даже если Бенни уже станет мокрым местом на потолке зала судебных заседаний, Эми они не отпустят. И меня они убьют, и мою девочку.
У меня оставался тридцать один час.
Тридцать один час на то, чтобы развести русскую мафию и выкрасть свою дочь. И уже были мысли, как это сделать.
Расправил на себе пальто. Застегнул на все пуговицы, поднял воротник, повернулся к зданию суда. Голос отца по-прежнему тихо звучал в голове: «Держи себя в руках, не раскисай». Кровь из ладони идти перестала. Похоже, стало еще холоднее – дыхание замерло перед лицом туманным облачком. Когда оно рассеялось, я узрел перед собой то, что за все девять лет работы в этом здании ни разу не видывал, – длиннющий, человек в сорок, хвост из репортеров, адвокатов, свидетелей, подзащитных, телевизионщиков, которые все терпеливо дожидались своей очереди пройти в рамку металлодетектора.
Глава 4
В начале громкого судебного процесса всегда есть нечто электризующее. Пристроившись в хвост, я сразу ощутил нависшее над толпой возбуждение – словно те миражи, что вьются над раскаленным асфальтовым шоссе в жару. У многих в очереди были с собой свежие газеты – утренний выпуск «Нью-Йорк таймс». Мужик передо мной как раз читал первую полосу, и я заглянул ему через плечо. На ней красовался огромный портрет Волчека, а над ним – заголовок: «НАЧИНАЕТСЯ СУД НАД РУССКОЙ МАФИЕЙ». На вид – репортер из криминальной хроники. Скорее всего, внештатник. А может, из какого-нибудь совсем уж захудалого листка. Этот тип распознается за милю: дрянной костюмишко, дрянная стрижечка… Судя по никотиновым пятнам на пальцах, садит одну сигарету за другой. Я втянул голову в воротник и постарался не смотреть в его сторону.
Здание суда на Чеймберс-стрит представляло собой довольно древнее строение в викторианско-готическом стиле, изрядно накачанное стероидами, – аж девятнадцать этажей, по которым раскидан двадцать один зал для судебных заседаний.
Пока что насчитал перед собой двадцать человек.
Посетителей, поднявшихся по пятидесятифутовой ширины каменным ступенькам, встречал изрядно облупившийся портик с коринфскими колоннами, который последний раз приводили в порядок, наверное, где-то в шестидесятых, не позже. Народ все прибывал, пристраивался за мной в хвост очереди, которая под шарканье ног постепенно продвигалась наверх по ступенькам. От нечего делать еще раз оглядел знакомое здание снизу доверху. Аллегорические статуи и бюсты бывших президентов вкупе с основоположниками нью-йоркского правосудия, которыми были уставлены чуть ли не все свободные ниши и карнизы старого здания, изрядно потрепали и время, и климат.
Поднявшись на верхнюю ступеньку, почувствовал, как по щеке стекает струйка пота. Рубашка прилипла к спине, отчего обжигающая чужеродная близость бомбы стала еще более ощутимой. Передо мной оставалось всего двенадцать человек.
Вероятность проникнуть в здание без досмотра представлялась теперь еще более эфемерной, чем это мыслилось в лимузине. Каким-то непостижимым образом в правой руке у меня оказалась моя авторучка, хотя из кармана я ее вроде не вынимал. Мелкими шажками продвигаясь к входу, я бездумно вертел ее в пальцах. Часто ловлю себя на том, что порой делаю это совершенно бессознательно – наверное, это как-то помогает сосредоточиться. Ручку подарила мне Эми.
Тогда это было нечто вроде прощального подарка. Когда я запил, то редко добирался до дома. Где-то за неделю до Дня отцов Кристина решила, что мне пора окончательно выметаться вон и что Эми имеет полное право знать почему. Заявила, что отныне знать меня не знает и что Эми лучше не видеть того, как я все ниже скатываюсь по наклонной.
Дети – вообще народ сообразительный, а уж про Эми и говорить нечего. Когда она увидела нас обоих на пороге своей спальни, то сразу поняла, что мы принесли дурные вести. Ее длинные светлые волосы были завязаны на затылке – чтобы не падали на глаза, пока она сидит за компьютером. Как обычно, поверх пижамы на ней была ее любимая джинсовая курточка, которую она снимала, разве когда укладывалась спать или отправлялась в школу, – курточка, на которой живого места не было из-за разнокалиберных значков со смайликами и эмблемами всяких рок-групп. Целый месяц дочка копила выдаваемые ей еженедельно карманные деньги; сама пошла в какую-то дешевую одежную лавку, сама купила, сама украсила по собственному вкусу. Я молча посмотрел на нее – впрочем, мы оба тогда на нее молча посмотрели. И прежде чем успели хоть что-то сказать, она оттолкнула от себя ноутбук и расплакалась. Можно было вообще ничего ей не сообщать. Эми сама все за милю учуяла. Потом задала обычные в таких случаях вопросы. Надолго я ухожу? Это насовсем? Разве нельзя просто все уладить? Ни на один вопрос ответа у меня не было. Я просто сидел рядом с ней на краешке кровати, обнимал за плечи, старался проявлять твердость. Но какая там, к чертям, твердость – стыдно было до жути. Случайно бросил взгляд на открытый монитор и увидел, что на нем открыт интернет-магазин, продающий подарочные авторучки с гравировкой. Заметил даже образец гравировки, которую она выбрала: «Лучшему в мире папе».
Авторучка замерла у меня в руке – та самая ручка, которую подарила мне Эми, когда я ушел из дома. Взгляд опустился на единственное слово, выгравированное на цилиндрике из полированного алюминия: «Папе». Как вспомнишь, чего мне это тогда стоило… Сунул ручку в задний карман, еще раз оглядел очередь.
Еще десять человек передо мной.
Внимание отвлек какой-то механический вой и лязг наверху. Власти наконец сподобились санкционировать основательный косметический ремонт старого фасада, и теперь на уровне примерно четвертого этажа от крыши висела здоровенная люлька с работягами. Самих их с земли я особо не разглядел, но даже издалека было хорошо видно, как она раскачивается на ветру. Работяги обдирали грязь водяным бластером и восстанавливали порушенную лепнину. Вообще-то вездесущие застройщики давно подбивали клинья, чтобы здание снести, а правосудию подыскать обиталище подешевле. Но общественность вовремя спохватилась. Поскольку мэр – сам бывший юрист, составить соответствующую петицию за подписью влиятельных членов муниципального совета труда не составило. Здание суда останется стоять где было. Подшаманят снаружи, ну а внутри пусть себе и дальше разваливается. В Нью-Йорке такое регулярно – за полированной облицовкой вполне может скрываться разлагающийся труп. Реальность же ситуации в том, что это здание на Чеймберс-стрит представляло собой в первую очередь историческую ценность – здесь впервые за всю историю Соединенных Штатов был открыт так называемый ночной суд. Ночной суд – это, считай, самый важный суд во всем городе. На одном только Манхэттене по триста арестов в день – до пяти вечера по-любому все дела не разгрести, приходится до часу ночи заседать. А как прижал кризис, так и преступность сразу же полезла вверх, еще больше нагрузка выросла. Теперь уголовный суд работает в этом здании все двадцать четыре часа в сутки. Правосудие здесь не спит никогда, а двери здания вот уже два года не закрываются в принципе.
Чем ближе я продвигался к этим дверям, тем слышнее становились то и дело доносящиеся из-за них гудочки металлоискателя. К счастью, всех дежурных охранников я знал по имени. Один из секретов успеха в суде – личное знакомство с судебным персоналом. До самой распоследней мелкой сошки. Никогда не знаешь, когда тебе вдруг понадобится какая-нибудь мелкая услуга: то факс надо принять по-быстрому, то заблудшего клиента отловить, то просто мелочь разменять для кофейного автомата – или же, как в моем случае, отловить меня самого при срочном звонке по таксофону в вестибюле…
Восемь человек впереди.
Заглянул через плечо репортера, чтобы получше рассмотреть охранников – чья сейчас смена. На дверях стояли Барри с Эдгаром. Секьюрити в большинстве нью-йоркских судов фактически те же копы, за исключением разве что названия. И оружие у них, и форма. Они и арестовать вас вправе, и задержать, а если вы действительно представляете собой угрозу, то и завалить могут – с концами.
Барри стоял рядом с лентой багажного сканера, передавал лотки, собирал мобильники, ключи, бумажники, сумки, пропускал через рентген. Обладатели всего этого добра тем временем опасливо ступали в рамку металлоискателя в надежде, что та не зазвенит. Эдгар охлопывал посетителей вручную, выуживал у них забытые подозрительные предметы, заворачивал обратно – гонял посетителя через рамку до тех пор, пока не был окончательно удовлетворен.
Кроме этих двух охранников, я заметил третьего – молодого, белобрысого, незнакомого. А за ним и еще одного – тот стоял футах в десяти за рамкой, выпятив основательное брюхо, растопырив локти и заткнув большие пальцы за кожаный ремень с болтающимся на нем пистолетом. В принципе, ничего необычного – при большом наплыве посетителей ко входу вполне могут подогнать еще одного-другого охранника, чисто для подстраховки. Этого мужика я тоже не узнал – усики, крошечные свиные глазки… Сам я его не сумел припомнить, но решил, что мы с ним наверняка когда-то встречались, поскольку он явно меня узнал. Барри, Эдгар и белобрысый юнец полностью сосредоточили свое внимание на публике в самом начале очереди. Толстяк же просто не сводил с меня глаз.
Шесть человек между мной и рамкой.
Я утер пот с бровей.
Если буду ждать своей очереди, придется пройти через ту же процедуру, что и остальным. Попробовал припомнить, как я обычно вел себя в таких случаях. Для меня войти в это здание всегда было что зубы почистить – проделывал это каждое утро, – но теперь любые воспоминания об этом обыденном деле словно корова языком слизала. Что я обычно делаю – пру, как на кассу? Или смирно стою в очереди, а мне просто машут – проходи, мол, не задерживай? Переминаясь с ноги на ногу с трясущимися руками и переполненным сухой горечью ртом, я был близок к самой настоящей панике. Никак не мог представить ни единого реального примера того, как прохожу в эту чертову рамку, хоть убей.
Впереди всего четверо.
С каждым шажком бомба на спине становилась все больше и увесистей. Толстый охранник все так же таращился прямо на меня. Может, меня выдает тревожный «язык тела», который эти парни теперь обучены подмечать? После 11 сентября[3 - Естественно, имеется в виду массовая террористическая атака на США 11 сентября 2001 г., известная еще как «9/11». После тех событий подход к вопросам общественной безопасности в стране был коренным образом пересмотрен, а правоохранительные и вообще силовые структуры, даже частные охранные фирмы, наделены значительными дополнительными полномочиями.] любой, кто имеет хотя бы отдаленное отношение к защите правопорядка, прошел соответствующую подготовку и обязан сразу же распознавать потенциальную террористическую угрозу.
Подумал про Эми – как она, размазывая по пижамке слезы, умоляла меня остаться.
Ну уж нет. Больше я тебя не брошу. Мгновенно привел голову в порядок. Террористы не лезут без очереди. Они терпеливо ждут. Их задача – максимально слиться с толпой, не привлекать внимания, не вызывать даже малейших подозрений. Так что лучше мне сейчас превратиться в наглого беспардонного хама, поднять как можно больше шума и суматохи – тогда толстяк решит, что я просто жлоб, а никакой не потенциальный бомбист.
Когда я решительно двинулся в обход очереди, публика возмущенно зароптала. «Вот гондон!» – пробурчал тот самый репортер. Сердце опять отчаянно запрыгало в груди – все быстрей и быстрей по мере того, как приближалась цель.
– Эй, Барри! Дай-ка я проскочу по-быстрому. Опаздываю, – бросил я, нахально проламываясь сквозь рамку, которая тут же протестующее загудела. Слишком уж громко. Наверное, она у всех так гудела, но меня этот звук просто реально оглушил. Быстро перевел взгляд на толстого. Тот не двигался. Просто смотрел. Эдгар, в свою очередь, старательно шмонал первого в очереди и ни на что другое не отвлекался.
– Эдди! – позвал Барри. Не спеша вылез из-за экрана сканера, обошел вокруг аппарата, лениво шаркая ногами. – На секундочку.
За рамкой я ускорил шаг и нацелился в вестибюль, но тут белобрысый юнец вдруг растопырил руки и преградил мне дорогу. Так и стоял крестом, пока я не просек, что от меня требуется принять ту же позу – для обыска. Руки я по-прежнему держал по швам.
Толстый сорвался с места. Я влип?
Может, подорвать отсюда? Растолкать всех на пути, пробиться сквозь толпу, метнуться к выходу? Но за спиной в самом дверном подъеме уже громоздился какой-то здоровенный бородатый тип, который полностью перекрыл не только дорогу, но и сам дневной свет. Проскочить нереально. Едва остановил готовые сорваться с места ноги, которые незамедлительно задрожали мелкой дрожью.
– Братан, я тоже тебя с удовольствием обниму, но только не сейчас, – сказал я.
– Просто поднимите руки, сэр. Мне нужно вас по-быстрому досмотреть.
– Послушай, сынок, я очень спешу. Мы с тобой вроде еще не встречались, но уж поверь – я тут практически живу вот уже почти десять лет. Я адвокат. Вон хоть у Барри спроси, – продолжал я, пытаясь проскользнуть мимо него.
Его открытая ладонь зависла над рукояткой торчащей из кобуры «Беретты», а пальцы скрючились, как у актера в старинном вестерне.
Я замер как вкопанный.
– Что-о?! Мне вытащить «пушку», торопыга?
Я ощутил, как публика позади отпрянула, наталкиваясь друг на друга. Ну вот, буквально через секунду все и кончится – спасибо тому ходячему шкафу и малолетнему упертому придурку, который слишком ревностно относится к своим служебным обязанностям.
– Хэнк, пропусти Эдди, – пришел мне на выручку Барри.
Хэнк опустил руки, закатил глаза и отступил в сторону. Толстый охранник остановился и сложил руки на груди поверх выпирающего живота.
Барри шутливо погрозил мне пальцем.
– Из-за этого твоего святого Христофора тебе когда-нибудь в жопу залезут с фонариком. Это тебе не прежние времена, Эдди!
«Как же я, мудак, ухитрился забыть-то?» – промелькнуло в голове. Судорожно расстегнув верхнюю пуговицу рубашки, я выдернул из-за пазухи серебряную цепочку. Нервозно хихикнул, помахал перед Барри круглым медальоном из белого золота. Все верно – вон он, святой Христофор.
И все сразу стало на свои места. Память моментально вернулась.
Когда я только начинал в роли адвоката и впервые стал представлять клиентов в этом здании, металлодетектор гудел при каждом моем появлении. Барри, Эдгар, другие охранники могли по сто раз прогонять меня через рамку – только чтобы услышать все то же занудное дудение. И обыскивали, и чуть ли не догола раздевали… Интересовались, не вставлен ли мне куда-нибудь в ногу стальной штырь. А медальон висит у меня на шее еще с подросткового возраста. Стал уже практически частью тела, я его вообще не чувствую и не замечаю. В общем, все только недоуменно скребли в затылках. И как раз Барри-то в конце концов его и обнаружил. Как сейчас помню – среда была, утро, на улице морось. Рассказал о находке остальным охранникам. С тех пор не припомню случая, чтобы меня обыскивали при входе. Рамка гудит – я прохожу. А если дежурному не лень оторвать жопу от стула, чтобы меня обыскать, то просто вынимаю медальон из-за пазухи и верчу его над головой, по-прежнему не задерживаясь. Даже после 11 сентября ни разу не обыскали. Вдобавок к тому времени меня уже хорошо знали в лицо – все-таки каждый божий день сюда ходил. Обыскивать меня – это все равно что обыскивать судей. Пару охранников даже довелось представлять в суде. Ко мне стали относиться чуть ли не как к предмету окружающей обстановки, как к закадычному дружку. Ну а у кого поднимется рука обшмонать друга? Может, это все адреналин, или спиртное, или удар по башке от того здоровенного русского, но по какой-то причине я напрочь забыл про медальон, пока Барри мне не напомнил.
– Не знаешь, что это за дяденька? – спросил Барри, обращаясь к Хэнку. – Это мистер Эдди Флинн. Я и забыл, что тебя сюда недавно перевели… Лучший адвокат во всем Нью-Йорке. Ты уж присматривай за ним, а он присмотрит за тобой. Если ему что-нибудь понадобится, сразу передавай мне.
Еще не остывший Хэнк недовольно кивнул и повернулся к следующему в очереди перед металлодетектором. Барри, судя по всему, регулярно накручивал ему яйца каждую смену – видать, находилось за что.
Я проследил, как толстый охранник поворачивается и уходит в сторону.
Черт, едва не влип. Буквально на волос был от того, чтобы влипнуть.
– Барри, мне реально пора, братан. Опаздываю. У меня этот мафиозный процесс, а я еще даже не знаю, в каком зале заседание.
– А я не знал, что ты эту сволочь защищать взялся… Но тебе пока везет: дело слушает судья Пайк, а она еще завтракает. Мы с Эдгаром только пятнадцать минут назад как ее впустили. Извиняй за мальца. Учишь его, учишь, а всё без толку. Тупой как пробка… Не подойдешь? Чисто на секундочку.
Оглядевшись по сторонам, никого из людей Волчека в очереди я не заметил. Но у него могли быть и другие глаза, которых я пока что не вычислил. От частящего пульса в ушах буквально звенело. Я понятия не имел, что еще вдруг понадобилось Барри. Не донесся ли до него какой слушок про Джека? И что, если русские заметят, как я перешептываюсь с Барри?
Придется все-таки переговорить с ним. Если откажусь, он может о чем-нибудь догадаться.
– Да запросто! – отозвался я с кружащейся головой.
Отошли в сторонку в угол вестибюля.
– Это насчет Терри, – сказал Барри. – Он, типа, хотел с тобой посоветоваться. Судится насчет руки, синдром у него какой-то профессиональный…
Я мысленно возблагодарил господа. Барри просто понадобилась халява для своего дружка. Классный мужик этот Барри. Человеку уже хорошо за шестьдесят, скоро пора на покой. Бывший коп, которому просто хочется спокойно сидеть за рентгеновским аппаратом, разглядывая содержимое чужих сумок, а после смены с чистой совестью пропустить стаканчик в баре.
– Терри захомутали Холлиндер с Данном, только бабки из него тянут. Я ему сразу говорил, чтоб к тебе обращался, но ему, видите ли, только профсоюзных законников подавай. Так и не смог его отговорить. Уже шесть тыщ с него стрясли, а доктору только одному показали. Не глянешь бумажки по делу?
Терри от меня – поцелуй и обед из семи блюд в «Ритце», не то что какое-то там несчастное дело о профессиональном заболевании! Считай, друг, что компенсация за приобретенный на работе туннельный синдром у тебя в кармане.
– Скажи ему, что я готов представлять его интересы бесплатно, – сказал я.
Барри осклабился.
– Скажу-скажу, не сомневайся! Прямо сейчас и звякну. Он сейчас наверху, на двенадцатом.
– Послушай, Барри, мне действительно пора бежать.
– Нет проблем. И спасибочки. Прямо сейчас ему и скажу. Не поверит ведь!
От восторгов Барри удалось отделаться даже быстрее, чем я надеялся, – через секунду он уже запрыгнул обратно в свое кресло за сканером.
Вошел-таки!
Развернувшись, я прислонился затылком к холодному мрамору. Еще раз ощутил хребтом прицепленную сзади бомбу, наблюдая за вливающимся в вестибюль потоком публики.
На моих часах – девять тридцать. До начала судебного заседания у нас остается еще где-то с полчаса.
Артурас прошел через рамку, подхватил с ленты рентгеновского сканера большой чемодан «Самсонайт». Поставил на пол, покатил за собой на колесиках.
– Отлично проделано, – сказал мне.
Я ничего не ответил. Протянув руку сбоку от меня, он нажал на кнопку вызова лифта.
Двери разъехались, и я нажал на кнопку четырнадцатого этажа, на котором находился зал номер шестнадцать. Артурас – на кнопку последнего этажа, девятнадцатого.
– Нам в шестнадцатый зал, это на четырнадцатом, – удивился я.
– У нас есть кабинетик на последнем. Вам нужно переодеться для суда, – ответил Артурас.
Двери закрылись, и я услышал, как в шахте тронулся с места противовес, когда лифт неторопливо пошел вверх.
Глава 5
Поднимаясь в лифте на последний этаж, я поневоле подумал про само здание суда, которое наложило столь серьезный отпечаток на всю мою жизнь. Судебные палаты на Чеймберс-стрит меня и сделали, и сломали до основания. Старики, предпочитающие не напрягаться и решать дело обычной сделкой между обвинением и защитой[4 - Едва ли не 90% уголовных дел в США вообще не доходят до суда – за счет внесудебных сделок. Адвокаты сторон договариваются между собой без участия судьи и присяжных – защита обязуется не оспаривать обвинение, а обвинители обещают предъявить обвинение по статье уголовного кодекса, предусматривающей менее строгое наказание, чем предполагалось первоначально. Очень распространенная практика – если, не дай бог, в США вы влипнете в какую-нибудь историю, то ваш адвокат первым делом предложит вам заключить подобную сделку, даже не интересуясь, что, собственно, произошло.] в судах низшей инстанции, прозвали его «Отель Дракулы», хотя никто до сих пор не может понять почему. Кто-то считает, что из-за какого-то бессменно прописавшегося здесь судьи, на удивление похожего на Белу Лугоши, который этого самого Дракулу в кино и изображал. Что же до меня, то последние полгода моей юридической практики это здание и впрямь служило мне чем-то вроде отеля. Мы с Джеком Холлораном отчаянно пытались выбраться из лап нежданно грянувшего кризиса, пытаясь извлечь выгоду хотя бы из изрядно возросшего по этой причине уровня преступности. Для кое-кого из уголовных адвокатов это была реально золотая жила. В общем, из уголовных судов мы буквально не вылезали. Просидишь, бывало, весь день в нормальном суде, а к вечеру бац – еще кого-нибудь замели; с этим уже в ночной. Кого ночью прихватят, тем адвоката добыть сложно – большинство юридических фирм закрыты, а те, кто реально и с толком готов вписаться в защиту круглые сутки, все наперечет.
В общем, работали обычным порядком с девяти до пяти, а потом вахтенным методом – по понедельникам первая судебная сессия с пяти тридцати вечера до часу ночи была моя, а «собачья вахта» на Джеке. На следующий день менялись, и так далее. К тому моменту, как я сворачивал дело – скажем, к трем, а то и к пяти утра, – двигать домой смысла уже не было, так что попросту заваливался спать прямо в совещательной комнате. А если туда ломился кто-то из прочих адвокатов, чтобы перетереть с клиентом или тоже малость соснуть, иногда кто-нибудь из клерков пускал меня в свободный кабинет своего коллеги. Или же я выпивал стаканчик-другой с судьей Гарри Фордом – перед тем, как упасть на кушетку у него в приемной. Единственной положительной стороной «Отеля Дракулы» являлось то, что отель этот был бесплатный.
В ближайшие шесть месяцев старому больному зданию предстояла основательная диспансеризация. Деньги, якобы потраченные муниципалитетом на наружный марафет, ухнули неизвестно куда – так, по крайней мере, писали в газетах. Большинство верхних этажей так и остались пустовать – если не считать древних канцелярских шкафов и прочей мебели, место которой давно на свалке. Вспомогательный персонал в основном переселили в новые офисы через дорогу, что еще больше подстегнуло ажиотаж по поводу спасения исторического здания.
Двери лифта распахнулись на девятнадцатом – целом этаже заброшенных, опустевших офисов. Бывал я и здесь, когда прикорнуть перед очередным слушанием было больше негде. Спать мне доводилось в стольких местах и на стольких этажах этого здания, что всех просто и не упомнишь. С удобствами здесь вообще напряженка, а основная проблема с профессиональной точки зрения – трудно найти укромный уголок, чтобы приватно переговорить с клиентом. Вот в этих-то разбабаханных кабинетах и приходилось нередко общаться. Никто сюда больше не заглядывает – разве что встретишь иногда такого же собрата-адвоката, который шепчется с клиентом или сопит во всю носовую завертку на продранном диване.
Запахом тлена и плесени здесь, похоже, пропитаны уже сами стены. И никаких уборщиц эти стены тоже сто лет не видели. Мы свернули от лифта направо, прошли по широкому коридору, остановились у второй двери справа. Артурас вытащил из кармана пальто связку ключей, сунул один в замок. Замок был новехонький. Артурас явно планировал привести меня сюда далеко заранее. Открыл дверь, зашел, закатил за собой чемодан на колесиках. Закрыл и запер за мной дверь. Помещение некогда служило приемной при личном кабинете судьи. Стояли здесь письменный стол, усеянный непонятного происхождения пятнами, три кушетки, обитые на старинный манер зеленой кожей, и древний копировальный аппарат. Над столом – пожелтевшая репродукция «Моны Лизы» в рамке.
За кушетками я углядел дверь, ведущую в кабинет и прочие судейские палаты. Открыл ее и прямо перед собой увидел длинное окно со сдвижной рамой. Слева вдоль всей стены протянулся книжный шкаф с какими-то старыми отчетами и давно потерявшими актуальность справочниками. На противоположной стене поверх ободранных обоев в цветочек висели два довольно унылых пейзажа, изображающих какие-то ирландские пустоши, – на мой вкус, так полная мазня. Под картинами мрачно громоздилась еще одна кушетка. Пахло старыми газетами, и на всех поверхностях лежал толстенный слой пыли.
