Сын.
Я сам.
Следующим был черновик Вере.
Первая строка:
Я тогда испугался.
Я усмехнулся.
Ну конечно.
После матери и отца жизнь, как порядочный палач, решила перейти к любви.
Глава 5
Я тогда испугался
Следующий черновик был Вере.
Я тогда испугался.
Три слова. Даже не сообщение, а огрызок признания. Такая фраза не объясняет ничего, но сразу портит воздух в комнате. Она появляется на экране, и ты уже не можешь сидеть ровно, потому что тело вспоминает раньше головы: мокрые кеды, дешёвый кофе, подъезд без лампочки, её пальцы на твоём рукаве, твоё идиотское лицо, когда нужно было сказать «останься», а ты сказал что-то вроде «ну, как хочешь».
У каждого мужчины есть женщина, про которую он годами врёт себе особенно изящно. Не обязательно первая, не обязательно главная, не обязательно самая красивая. Просто та, рядом с которой он однажды мог стать настоящим, но испугался и выбрал более привычную профессию — быть мудаком с загадочным внутренним миром.
У меня это была Вера.
Я познакомился с ней в книжном на Невском, когда мне было двадцать три, и я ещё носил длинный шарф, потому что считал себя сложным человеком, хотя на деле просто плохо одевался. Я стоял у полки с американской прозой, делал вид, что выбираю книгу, а на самом деле ждал, что жизнь заметит мою глубину и выдаст премию. Вера стояла рядом и листала что-то толстое, с таким видом, будто у неё есть не только вкус, но и план спасения от общего идиотизма.
— Вы тоже берёте книги, чтобы потом поставить их на полку и чувствовать себя лучше? — спросила она.
Я повернулся. На ней был зелёный свитер, волосы собраны кое-как, одна прядь выбивалась и жила отдельной жизнью. Лицо не идеальное — с чуть острым подбородком, тонким носом, внимательными глазами и выражением человека, который не собирается облегчать тебе задачу. В руках она держала Кафку.
— Я беру книги, чтобы страдать профессиональнее, — сказал я.
Она посмотрела на меня пару секунд.
— Слабовато, но засчитаю.
Так всё и началось. Не с молнии, не с музыки, не с судьбы, разлившейся по Невскому сиропом. С плохой шутки, Кафки и её взгляда, в котором было слишком много воздуха для моей маленькой душной жизни.
Мы гуляли по Петербургу так, будто город выдали нам во временное пользование. Набережные, дворы, Сенная, Литейный, мосты, дешёвые кофейни, где кофе был настолько плох, что его можно было использовать как аргумент против капитализма. Вера знала какие-то странные места: двор, где в стене торчал старый металлический крюк; подъезд, где сохранилась плитка с дореволюционными завитушками; маленькую булочную, где продавали слойки с яблоком и женщина за кассой всех называла «родные», хотя явно ненавидела человечество.
Она училась на филфаке, подрабатывала в библиотеке и писала рассказы, которые никому не показывала. Я тогда работал помощником в маленьком рекламном бюро, где главной задачей было делать так, чтобы пластиковые окна звучали как путь к внутренней свободе. По вечерам я рассказывал Вере, что скоро уйду оттуда и начну писать серьёзные тексты. Она слушала. Не верила полностью, но слушала. Это было даже хуже. Когда в тебя верят слепо — можно обмануть. А когда в тебя верят умно, с сомнением и надеждой, приходится либо расти, либо убегать.
Вера умела говорить вещи, от которых хотелось одновременно целовать её и защищаться ножкой табурета.
— Ты всё время играешь человека, которому ничего не надо, — сказала она однажды.
Мы сидели на лавке у канала Грибоедова. Был апрель, мерзкий, мокрый, петербургский апрель, когда город ещё не решил, будет ли жить дальше или просто потихоньку сгниёт красиво. Вода была чёрная. Голуби выглядели как мелкие чиновники после плохого совещания.
— Мне много чего надо, — сказал я.
— Например?
Я пожал плечами. Самый трусливый жест на земле. Плечи вообще придумали для людей, которые не готовы отвечать ртом.
— Не знаю. Свободы.
Вера рассмеялась.
— Какая удобная ерунда.
— Почему ерунда?
— Потому что под “свободой” ты обычно имеешь в виду право ничего никому не объяснять.
Я обиделся. Конечно. Молодой мужчина обижается мгновенно, если женщина случайно попадает в центральную нервную систему его позы.
— А ты хочешь, чтобы я всё объяснял?
— Я хочу, чтобы ты хоть иногда был не литературным туманом, а человеком.
Эта фраза должна была остаться со мной навсегда. И осталась. Просто я, как опытный трус, упаковал её в папку «она меня не понимала» и положил туда, где хранятся все удобные версии прошлого.
Мы встречались почти год. Это был не гладкий год. Там были ссоры, голод, дурацкая ревность, ночные разговоры, её слёзы в парадной, мои исчезновения на два дня, потом сообщения в стиле «прости, завал на работе», хотя никакого завала не было, была только паника от того, что человек подошёл слишком близко. Вера хотела ясности. Не свадьбы, не кольца, не ипотеки, не семейного портрета на фоне финского залива. Просто ясности. А я умел давать всё, кроме неё: иронию, секс, прогулки, цитаты, рассказы о будущем, обещания без даты, нежность на кухне, холод на улице, всё это прекрасное меню эмоционально недозрелого человека.
Потом ей предложили стажировку в Праге. На полгода. Может, на год. Может, навсегда — так она сказала, и я услышал в этом не возможность, а угрозу. Она ждала, что я попрошу её остаться. Или поеду с ней. Или хотя бы скажу: «Мне страшно тебя потерять». Нормальная, человеческая фраза, которую можно произнести ртом без смерти от потери достоинства.
Мы встретились у Витебского вокзала. Почему там — уже не помню. В Петербурге вокзалы вообще появляются в личных историях, как сотрудники морга: спокойно, официально и с пониманием, что сейчас кто-то куда-то уйдёт. Был вечер. Снег с дождём. Люди тащили чемоданы, пакеты, детей, усталость, свою географическую тоску. Вера стояла у входа в метро, в красном шарфе, с маленьким рюкзаком. Красный шарф — вот что память оставила мне вместо нормального объяснения.
— Я уезжаю через две недели, — сказала она.
— Знаю.
— И?
— Что “и”?
Она посмотрела на меня так, будто я только что провалил экзамен, к которому готовилась она.
— Герман.
— Вера.
— Не делай так.
— Как?
— Как будто тебе всё равно.
Я сунул руки в карманы. Тот самый жест, которым мужчины пытаются спрятать отсутствие позвоночника.
— Мне не всё равно.
— Тогда скажи что-нибудь.
И вот тут был момент. Не литературный, не красиво подсвеченный, не судьбоносный для прохожих. Просто две минуты у Витебского вокзала, мокрый снег, красный шарф, автобус фыркает у остановки, какой-то мужик ругается с водителем такси, а твоя жизнь стоит перед тобой и просит: скажи что-нибудь.
Я сказал:
— Ты сама решила.
До сих пор хочется дать тому парню по лицу. Не сильно, но точно. Чтобы он хотя бы почувствовал, что тело у него есть.
Вера побледнела. Не драматично. Просто из неё ушло что-то тёплое.
— Понятно.
— Что понятно?
— Всё.
Она ушла в метро. Я стоял, смотрел, как закрывается дверь, и чувствовал не свободу, а пустоту, но назвал её свободой, потому что так было выгоднее для моего внутреннего бухгалтерского учёта.
Через два дня я написал ей: Я тогда испугался.
Не отправил.
Сначала потому что ещё можно было. Потом потому что уже поздно. Потом потому что она уехала. Потом потому что прошло полгода. Потом потому что она выложила фотографию из Праги с каким-то парнем, и я решил, что она счастлива назло мне, хотя, скорее всего, она просто стояла у реки, а рядом оказался человек, который умел говорить чуть лучше, чем мебель.
И вот теперь эти три слова светились на старом ноутбуке в моей нынешней кухне, где пахло холодной гречкой, дождём из открытой форточки и новым знанием: прошлое, оказывается, не ушло. Оно просто сидело в папке и ждало, пока у меня сломается телефон.
Я открыл черновик.
Дата: 21 марта, 19 лет назад. 02:14.
Мне стало неприятно от этой цифры. Девятнадцать лет. Почти половина жизни. За это время можно вырастить ребёнка, построить дом, потерять волосы, сменить страну, разлюбить музыку, научиться пить чай без сахара, испортить брак, похоронить старую собаку, а я всё ещё хранил в себе три слова, которые должен был отправить девочке в красном шарфе.
На экране появилась строка:
Ты правда хочешь знать, что было бы, если бы не сделал вид?
— Уже без этих ваших вступлений можно? — сказал я.
Ноутбук промолчал. Наглая машина знала, что я всё равно нажму.
Я смотрел на кнопку Отправить и чувствовал, что с Верой страшнее, чем с родителями. Родители — это фундамент. Он может быть кривой, сырой, с трещинами, но он был до тебя. С ними ты работаешь не только со своей виной, а с тем, что тебе досталось. А первая любовь — другое дело. Там ты сам всё испортил своими руками. Никто не заставлял. Никто не стоял над тобой с семейным половником. Ты мог сказать. Ты не сказал. Конец экспертизы.
Я нажал.
Сообщение ушло.
Кухня растворилась, будто её смыли влажной тряпкой.
Сначала я услышал вокзал.
У вокзалов особый звук — смесь шагов, объявлений, кашля, колёс чемоданов, чужих расставаний и вечного металлического чувства, что кто-то обязательно опоздает на свою жизнь. Я открыл глаза и увидел Витебский вокзал. Тот же вечер. Снег с дождём. Люди. Запах мокрой одежды, кофе из автомата, тормозной пыли и пирожков, которые выглядят опаснее некоторых политических режимов.
Я стоял у входа в метро.
Мне было двадцать три.
На мне был тот самый длинный шарф. Боже, какой позор. Если бы жизнь была справедливой, некоторых молодых людей не пускали бы в судьбоносные сцены в таком шарфе. Сначала переоденься, потом порти отношения.
Вера стояла передо мной. Красный шарф. Маленький рюкзак. Волосы намокли у висков. Глаза злые и живые.
— Тогда скажи что-нибудь, — сказала она.
Сцена повторялась.
Только теперь в моём кармане завибрировал телефон. Я достал его. На экране — отправленное сообщение:
Я тогда испугался.
Вера тоже посмотрела на свой телефон. Прочитала. Подняла глаза.
— Что это?
Я открыл рот.
Вот он, момент, когда можно снова всё испортить. Сказать: «Не тебе». «Ошибка». «Да это так». «Я не то имел в виду». Выдать одну из тех маленьких защитных мерзостей, которыми мы забиваем окна в себе, а потом удивляемся, почему внутри темно.
— Это правда, — сказал я.
Она замолчала.
Люди текли вокруг нас. Город вёл свою мокрую логистику. Кто-то толкнул меня плечом и буркнул: «Смотреть надо». Очень правильно. Смотреть действительно надо. Просто я начал поздновато.
— Чего ты испугался? — спросила Вера.
— Тебя.
Она почти усмехнулась.
— Очень лестно.
