— Не в этом смысле.
— А в каком?
Я посмотрел на неё. Молодую. Сердитую. Живую. Ещё не ставшую воспоминанием, которое я буду доставать по ночам, как идиот достаёт старую открытку и делает вид, что просто убирается в ящике.
— Ты видела меня лучше, чем я хотел.
Она не ответила. Только чуть приподняла подбородок.
— Ты всё время спрашивала, что я чувствую. Чего хочу. Почему пропадаю. Почему начинаю шутить, когда надо говорить нормально. А я… я не знал, что с этим делать.
— Можно было отвечать.
— Я не умел.
— Очень удобная фраза. У вас, мужчин, наверное, где-то выдают набор: “я не умел”, “я не хотел тебя ранить”, “я просто запутался”, “дело не в тебе”.
Она говорила резко, и я заслужил каждую букву. Вера вообще была опасна тем, что не кричала. Она резала чисто. Как хороший нож для хлеба, который почему-то пустили по живому.
— Я не хочу оправдываться, — сказал я.
— А что хочешь?
Я посмотрел на её красный шарф. На мокрую прядь у щеки. На руки, сжимающие лямку рюкзака. На этот вокзал, который уже однажды забрал её из моей жизни, хотя если честно — я сам аккуратно подвёл её к турникету и пожелал счастливого пути.
— Хочу сказать, что мне было не всё равно. Тогда. Сейчас. Всё это время.
Она усмехнулась.
— Очень вовремя.
— Да.
— Прямо пунктуально.
— Да.
— Аплодирую стоя, Герман. Через две недели я уезжаю, и ты внезапно обнаружил внутри себя человека.
Я кивнул.
— Похоже на то.
Она отвернулась. Смотрела на поток людей у входа в метро. Я видел, как у неё дрожит скула. Не слёзы. Нет. Вера не была из тех, кто дарит тебе красивую сцену плача, чтобы ты почувствовал себя значительным. Она держалась. И именно поэтому было больнее.
— Я ждала этого полгода, — сказала она.
— Знаю.
— Нет, не знаешь. Ты думаешь, я ждала признания в любви? Нет. Я ждала, что ты хотя бы перестанешь делать вид, что я сумасшедшая. Что мне не кажется. Что между нами есть что-то, а не просто твои прогулки, твой сарказм, твои внезапные исчезновения и эти вечные глаза человека, который собирается уйти первым, чтобы его, бедного, не оставили.
Меня пробило жаром, несмотря на снег.
— Я был идиотом.
— Ты был трусом.
Справедливо. «Идиот» — слишком мягко. Идиот может быть обаятельным. Трус — точнее. Там меньше романтики, больше плесени.
— Да, — сказал я.
Вера посмотрела на меня. Кажется, именно это её и остановило. Не моё признание, не сообщение, не жалкий вид, а то, что я не стал спорить. Раньше я бы обязательно спорил. Нашёл бы формулировку, где моя трусость стала бы сложностью, а её боль — излишней требовательностью. Умный человек может превратить любую подлость в эссе. Я тогда только начинал этому учиться, но уже подавал надежды.
— И что теперь? — спросила она.
Это был страшный вопрос. Самый страшный. Потому что «прости» — легко. «Я испугался» — уже сложнее, но тоже можно. А «что теперь?» требует поступка. Направления. Билета. Решения. Чего-то, что не прячется за красивыми словами.
Я сказал:
— Не знаю.
Она закрыла глаза.
— Боже.
— Нет, подожди. Я не знаю, как правильно. Не знаю, надо ли просить тебя остаться. Не знаю, могу ли поехать с тобой. Не знаю, что будет через месяц. Я вообще мало что знаю, хотя очень убедительно изображаю обратное.
— Заметно.
— Но я знаю, что если сейчас снова скажу что-нибудь холодное, буду ненавидеть себя за это всю жизнь.
Она молчала.
— Я хочу, чтобы ты уехала не с мыслью, что тебе всё показалось. Не с мыслью, что ты была для меня удобной остановкой между работой и моей великой внутренней пустотой. Ты была важна. Ты есть важна. Я просто трус, Вера. Не загадочный. Не свободный. Не сложный. Трус.
Сказал — и стало тихо. Не вокруг. Вокруг всё шумело. Поезда, объявления, люди, мокрые ботинки, такси, город, который никогда не соблюдает тишину в важные моменты. Но внутри на секунду выключили вентилятор, который годами гонял по мне пыль.
Вера вдруг рассмеялась.
Не весело. Устало.
— Господи, Герман. Ты даже признаёшься в трусости так, будто пишешь аннотацию к себе.
— Профессиональная деформация.
— Заткнись.
— Хорошо.
Она подошла ближе и ударила меня кулаком в грудь. Не сильно. Но с чувством. Так, как бьют человека, которого одновременно хочется обнять и утопить в ближайшем канале.
— Я злилась на тебя, — сказала она.
— Знаю.
— Нет, ты опять не знаешь. Я злилась не потому, что ты не обещал мне вечность. Мне твоя вечность не нужна была, у тебя бы там всё равно было плохо с отоплением. Я злилась, потому что ты заставлял меня чувствовать себя глупой. Будто я придумала нас одна.
Это было самое точное.
Не любовь. Не расставание. Не Прага. А вот это: я заставил её чувствовать себя глупой за то, что она видела правду. Сколько людей мы калечим не тем, что не любим, а тем, что отрицаем очевидное, пока человек рядом начинает сомневаться в собственных глазах.
— Прости, — сказал я.
— Не делай из этого красивую сцену.
— Не буду.
— И не думай, что я теперь останусь.
— Я не думаю.
— Думаешь.
— Немного.
— Вот видишь.
Я улыбнулся. Она тоже почти улыбнулась, но не дала улыбке разойтись. Держала её на поводке.
— Я уеду, — сказала она.
Я кивнул.
— Я понимаю.
— Нет, не понимаешь. Но потом поймёшь. Может быть. Если перестанешь использовать иронию как резиновую женщину для души.
— Это ужасная фраза.
— Зато точная.
— К сожалению.
Она посмотрела на часы.
— Мне надо идти.
И вот тут я почувствовал старую панику. Не ту, с красивыми слезами, а животную: сейчас она уйдёт, а ты останешься со своей новой честностью, как с мебелью, которую купил без доставки. Хотелось схватить её за руку. Сказать: «Не уходи». Сказать: «Я люблю тебя». Сказать всё сразу, слишком поздно, слишком жадно, как человек, который проспал пожар и теперь пытается залить пепел стаканом воды.
Я сказал:
— Можно я тебя провожу?
Вера посмотрела на меня долго. Потом кивнула.
— До входа. Не больше.
Мы пошли к метро. Рядом. Не держась за руки. В этом была какая-то взрослая жестокость: идти рядом с человеком, которого уже потерял, но ещё можешь слышать его шаги.
У турникетов она остановилась.
— Герман.
— Да?
— Ты не плохой.
Я чуть не рассмеялся.
— Сомнительное заявление.
— Ты трусливый. Это хуже в быту, но не приговор.
— Спасибо за юридическую точность.
— Не прячься за шутку.
Я замолчал.
Она поправила шарф.
— Если когда-нибудь будешь писать об этом, не делай меня своей спасительницей.
— Не буду.
— И не делай стервой.
— Тоже не буду.
— И себя не делай героем.
— А кем?
Она посмотрела на меня так, будто ответ очевиден.
— Человеком, который наконец сказал правду, но всё равно опоздал.
Потом она прошла через турникет.
