Перейти к содержанию

Человек, который искал понедельник — книга №3 серии «Поиск себя»

Автор:

Категория
практическая эзотерика
Серия
Поиск себя · книга №3
Год издания
Издательство
Автор
Возрастное ограничение
18+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

Он всю жизнь ждал понедельника. Но однажды понедельник начал искать его сам. Андрей Лаптев привык откладывать жизнь на потом: после отпуска, после выплат, после нормального сна, после разговора с бывшей, после того самого дня, когда наконец станет легче. Но в одну ночь он просыпается на полу с онемевшей рукой, разбитой кружкой рядом и напоминанием в телефоне: «Новая жизнь. День 1». В тот же день ему приходится вернуться в квартиру умершего отца, где среди пыли, старых вещей и несказанных слов он находит тетрадь с одной фразой: «Начать в понедельник». Андрей в злости пишет туда вопрос: «Господи, в какой понедельник люди наконец начинают жить?» А утром получает ответ, которого там быть не должно.

Читать «Человек, который искал понедельник» — Алексей Корнелюк онлайн

Страница 3 из 9

Он подошёл. На обложке ничего не было. Только пятно от кружки и след от пальца. Андрей открыл первую страницу.

Там был отцовский почерк. Наклонённый вправо, сухой, упрямый, с острыми буквами. Всего три слова.

Начать в понедельник.

Андрей сел на край дивана. Пружины скрипнули. Он смотрел на эту фразу, и в груди снова поднялось что-то горячее, но теперь не приступ, не страх, не офисная злость. Хуже. Узнавание.

Отец тоже ждал понедельника.

Великий Виктор Сергеевич Лаптев, человек «вовремя», человек «не ной», человек «соберись», человек застёгнутых пуговиц и немытых чувств, тоже, оказывается, что-то собирался начать. Не во вторник. Не сегодня. Не сейчас, когда ещё есть сердце, руки, голос, ключи, время. В понедельник.

Андрей перелистнул страницу. Пусто. Ещё страницу. Пусто. Потом в середине тетради нашёл короткую запись: дата, которую он не сразу узнал. За два месяца до смерти отца.

Если не скажу ему сейчас, потом уже не скажу.

Ниже — пустые строки.

Андрей почувствовал, как в квартире стало слишком тихо. Даже холодильник не гудел. Даже город за окном куда-то делся. Он сидел с тетрадью на коленях, в отцовской комнате, среди пыли, куртки, тапок, несказанных слов, и впервые за этот длинный мерзкий день ему захотелось не пошутить, не уйти, не написать кому-нибудь «потом», а заорать так, чтобы треснули стёкла.

Но он не заорал. Он только достал из кармана ручку — офисную, с логотипом компании, где человек потерял форму, — и на первой пустой странице, под отцовским «Начать в понедельник», написал криво, зло, почти царапая бумагу:

Господи, если ты есть, скажи мне, в какой понедельник люди наконец начинают жить?

Он долго смотрел на фразу. Потом усмехнулся.

— Ну вот, — сказал он пустой квартире. — Теперь ещё и с Богом переписываюсь. Прекрасно, Андрей. Просто прекрасно.

Он закрыл тетрадь, положил её обратно на стол, взял ключи, выключил неработающий свет, вышел в прихожую и почти машинально посмотрел на отцовскую куртку. Ему показалось, что в кармане что-то лежит. Бумага? Чек? Письмо? Он протянул руку, но остановился.

Не сегодня.

Потом.

Он закрыл дверь и только в лифте понял, что снова произнёс это слово внутри себя. Оно сидело в нём, как паразит. Потом. Потом. Потом. Маленькое бессмертное насекомое, которое переживёт всех людей.

Вечером врач сказал ему, что это похоже на паническую атаку, но обследоваться надо. Сказал про сон, давление, нагрузку, нервы, образ жизни. Сказал: «Организм не резиновый». Андрей чуть не ответил, что его организм скорее старый пакет из супермаркета: вроде держит, но уже страшно туда что-то класть. Не ответил. Кивал. Получил направления. Вышел на улицу.

Было темно. Дождь моросил так мелко, будто город не плакал, а просто потел. Андрей добрался домой, снял пальто, на этот раз повесил его в шкаф. Это показалось ему почти подвигом, хотя подвиги, наверное, не пахнут нафталином.

Он лёг не раздеваясь, потом заставил себя встать, почистил зубы, поставил телефон на зарядку, налил воды в стакан. Стакан, настоящий, чистый. Сел на край кровати. Усталость навалилась тяжёлая, тупая, без всякой драматургии. Он хотел написать Свете, что был в квартире. Не написал. Хотел ответить матери. Не ответил. Хотел открыть рабочую переписку. Телефон показал двадцать три сообщения. Он положил его экраном вниз.

В два часа ночи Андрей проснулся от того, что ему приснился отец. Не живой, не мёртвый — просто стоящий в дверях кухни с этой своей серой рубашкой, с руками, которые никогда не знали, куда деть нежность. Отец сказал: «Ты опять опоздал». Андрей хотел спросить: куда? Но проснулся.

В комнате было тихо. Сердце билось ровно. Рука не немела. На кухне капал кран.

Он долго лежал, смотрел в темноту и думал о тетради. О пустых строках. О фразе «если не скажу ему сейчас». О том, что отец мог хотеть сказать. О том, что никто уже не скажет. Потом всё-таки уснул.

Утром телефон зазвонил в семь. Андрей открыл глаза не сразу. За окном было серое вторничное небо. Голова болела. Тело ныло. Жизнь, как обычно, стояла рядом с кроватью и ждала, когда он подпишет акт приёма-передачи страданий.

Он взял телефон. На экране было сообщение от Светы: «Ты зашёл?»

Он написал: «Да».

Света: «И?»

Андрей долго смотрел на это «И?». Потом ответил: «Нашёл тетрадь».

Света: «Какую?»

Он не успел ответить. Пришло новое сообщение с незнакомого номера. Того самого, по квартире отца.

«Андрей Викторович, доброе утро. Просьба сегодня приехать и забрать документы».

Ниже было ещё одно сообщение. Без имени отправителя. Без номера. Просто серый прямоугольник уведомления, будто телефон на секунду забыл, кому он принадлежит.

Ты всё перепутал. Понедельник — это не день. Это поступок.

Андрей сел в кровати.

Он перечитал сообщение один раз. Второй. Третий.

Потом открыл список сообщений.

Этого сообщения там не было.

На кухне снова капнул кран. Один раз. Второй. Третий.

Андрей сидел с телефоном в руке, босой, помятый, с кислым дыханием и мокрой спиной, и впервые за много лет ему очень захотелось, чтобы наступил самый обычный понедельник. Такой, где всё можно объяснить плохим сном, давлением, тревогой, глупостью, чем угодно.

Но был вторник.

И, кажется, кто-то уже начал отвечать.

Глава 2. Бог с плохим почерком

Андрей сидел на кровати с телефоном в руке и чувствовал себя идиотом, которого застукали за чем-то личным. Не за грязным даже, не за постыдным, а за жалким: за надеждой. Надежда всегда казалась ему неприличной вещью, вроде старых семейных трусов на батарее. Вроде бы у всех есть, но показывать нельзя. Он ещё раз открыл сообщения. Незнакомый номер по квартире отца был на месте. Света была на месте. Мать была на месте, конечно, мать всегда была на месте, как памятник тревоге. Рабочие сообщения тоже на месте — живые, жирные, наглые. А того серого прямоугольника не было. Ни в уведомлениях, ни в переписках, ни в удалённых, ни в какой-то особой папке для сумасшедших, которую телефон, наверное, заводит сам, когда хозяин начинает разговаривать с мёртвыми и Богом через школьную тетрадь.

Он даже полез в настройки уведомлений, хотя понимал в них примерно столько же, сколько его отец понимал в нежности. Экранные баннеры, недавние уведомления, разрешения, приложения. Ничего. Фраза исчезла так чисто, будто её и не было. А ведь была. Он видел её. Читал. Три раза. «Ты всё перепутал. Понедельник — это не день. Это поступок». Слишком складно для случайного сбоя. Слишком мерзко точно для рекламной рассылки. Слишком похоже на правду, а правда, как известно, редко приходит красиво. Обычно она приходит утром, когда у тебя кислое дыхание, голова как мокрая тряпка, а трусы надеты задом наперёд.

Андрей встал, дошёл до ванной и посмотрел на себя в зеркало. Вчерашняя красная полоса от молнии почти ушла, зато на её месте проступило общее лицо человека, которого ночь не убила, но потрепала из принципа. Он высунул язык. Язык был беловатый, как будто внутри него кто-то побелил потолок дешёвой известью. Он почистил зубы дольше обычного, потому что чистка зубов — это единственная форма контроля, доступная человеку, когда реальность решила подмигнуть ему из тёмного угла. Потом умылся, надел чистую рубашку, почти без пятен, и уже собирался сварить кофе, но вспомнил врача, давление, сердце, Лисичку88 с её мёртвым соседом и налил себе воды. Получилось очень взрослое, унылое утро. Вода вместо кофе. Обследование вместо бессмертия. Тетрадь вместо здравого смысла.

Телефон завибрировал. Роман Игоревич.

Андрей посмотрел на имя и не взял. Внутри сразу поднялся привычный стыд, маленький офисный пёсик, который умел лаять только на хозяина. Он представил, как Роман Игоревич стоит у своего стеклянного кабинета, сжимает телефон двумя пальцами, будто чужая усталость может его испачкать, и говорит кому-то: «Лаптев опять выпал». Выпал. Хорошее слово. Человек не заболел, не испугался, не разваливается у себя на кухне. Он выпал. Как кнопка из дешёвой рубашки.

Следом пришло сообщение: «Андрей, наберите меня срочно».

Он написал: «Я сегодня к врачу и по семейным документам. Буду на связи».

Врал не полностью. Это было его любимое блюдо — правда, обжаренная в трусости.

Роман Игоревич ответил почти сразу: «Семейные документы не отменяют рабочие обязательства».

Андрей смотрел на эту фразу и вдруг представил, как напишет: «Роман Игоревич, а смерть отца отменяет? А паническая атака? А то, что я третий год просыпаюсь с ощущением, будто меня забыли выключить? А то, что ваши презентации, ваши воронки, ваши правки и ваши “потерял форму” однажды будут стоить ровно столько же, сколько засохший хумус в моём холодильнике?» Он даже набрал начало: «Роман Игоревич, я…» Потом стёр. Написал: «Понимаю. Пришлю к вечеру».

Он не понимал. И к вечеру, скорее всего, не пришлёт. Но эти две фразы были как старые тапки: мерзкие, зато привычные.

Мать позвонила в восемь пятнадцать. Андрей понял это ещё до звонка, по внутреннему холоду в животе. У некоторых людей есть биологические часы. У его матери были биологические сирены.

— Ты живой? — спросила она вместо приветствия.

— Пока да.

— Что значит «пока»? Не шути с таким. Я всю ночь не спала.

— Мам, ты каждую ночь не спишь.

— Вот именно. Потому что есть причины. У меня сердце, давление, погода, и ты ещё не отвечаешь.

Она всегда перечисляла свои болезни так, будто зачитывала боевые заслуги. Сердце, давление, погода. Погода у неё тоже была почти органом. В плохие дни болела. В хорошие — подозрительно молчала.

— Я был у врача, — сказал Андрей.

— Что случилось?

— Ничего. Приступ. Похоже на паническую атаку.

На том конце стало тихо. Потом мать вздохнула так, как вздыхает человек, которому сообщили не болезнь сына, а очередную его неорганизованность.

— Господи, Андрей. Какие ещё панические атаки? Тебе тридцать восемь лет.

— Они по паспорту не проверяют.

— Не умничай. У тебя отец никогда такими словами не прикрывался. Работал, молчал, терпел.

Андрей посмотрел на кухонное окно. На стекле висела капля, которая никак не могла решить, падать ей или остаться. Почти родственница.

— И прекрасно получилось, — сказал он. — Умер, оставил квартиру, долги и тетрадь с понедельником.

— Что?

Он понял, что проговорился.

— Ничего.

— Какую тетрадь?

— Старую. Нашёл у него.

— Ты был в квартире?

— Был.

— И ничего мне не сказал?

Вот это было замечательно. Его можно было ударить за то, что он не ездил в квартиру, а потом — за то, что поехал и не доложил в прямом эфире. Мать владела искусством строить вину из любого материала. Даже из воздуха могла. Особенно из воздуха.

— Мам, я сам вчера туда зашёл. Мне было тяжело.

— А мне легко, ты думаешь? Я с ним тридцать лет прожила.

— Вы развелись двадцать два года назад.

— Это для документов. Для нервной системы никто не разводится.

Фраза была сильная. Обидно сильная. Андрей даже хотел её записать, но решил, что записывать материнские формулы — всё равно что собирать ножи, которыми тебя уже порезали.

— Я сегодня снова поеду туда. Нужно найти документы.

— Какие документы?

— Не знаю ещё.

— Вот именно. Ты ничего не знаешь. Ты всегда так. Сначала не делаешь, потом бегаешь.

— Спасибо, мам. Очень помогает.

— Я говорю, как есть.

— Нет. Ты говоришь, как страшно.

На том конце снова стало тихо. Андрей сам удивился, что сказал это. Не громко, не красиво, не как герой в кино, который наконец поставил мать на место. Просто устало. Почти без сил. Иногда правда выходит не с мечом, а в тапках.

— Что ты сказал? — спросила она.

— Ничего.

— Нет, повтори.

— Мам, я перезвоню.

— Андрей!

Он отключил вызов. И сразу почувствовал себя мерзавцем. Это была старая схема, надёжная, как советский шкаф: сначала она вбивает в него страх, потом он защищается, потом она обижается, потом он чувствует себя плохим сыном и звонит извиняться. Так они жили годами. Семейная традиция. У кого-то воскресные обеды, у них — взаимное эмоциональное удушение с перерывом на давление.

Он не перезвонил. Положил телефон экраном вниз. Пять секунд смотрел на него, как на мину. Потом перевернул обратно, потому что вдруг что-то важное. Вот так зависимость и выглядела: ты даже от мины ждёшь сообщения.

Квартира отца днём оказалась ещё хуже, чем вечером. В темноте вещи хотя бы имели право на тайну. При дневном свете они выглядели бедно, пыльно и виновато. Обои у двери отходили полосой. На полу у плинтуса лежала мёртвая муха, свернувшаяся так аккуратно, будто и она решила не мешать. В прихожей всё так же висела серая куртка. Тапки стояли носками к двери. Андрей задержался возле них. У отца была неприятная привычка ставить обувь идеально ровно. Даже домашние тапки у него выглядели так, будто готовились к проверке. В детстве Андрей часто бросал кроссовки как попало, и отец молча переставлял их носками вперёд. Не ругал. Не объяснял. Просто переставлял. Это было хуже ругани. В молчании отца всегда было что-то такое, от чего хотелось самому попросить наказания, лишь бы понять, что именно ты нарушил.