Читать «Человек, который искал понедельник» — Алексей Корнелюк онлайн
Страница 8 из 9
«Если ты читаешь это, значит, я опять сделал всё не вовремя. Это неприятно признавать даже мёртвым, но у мёртвых хотя бы меньше вариантов увильнуть».
Андрей усмехнулся. Отец после смерти становился разговорчивее. При жизни из него три слова приходилось доставать ломом, теперь он писал почти как человек.
«Я не знаю, как правильно разговаривать с сыном. Когда ты был маленький, мне казалось, что если я буду строгим, ты вырастешь сильным. Теперь думаю, что я просто не умел быть мягким и назвал это воспитанием. Так люди часто делают: берут свой страх, надевают на него приличное слово и ходят гордые».
Андрей остановился. Перечитал. «Берут свой страх, надевают на него приличное слово». Это уже было слишком. Отец не говорил так. Не мог. Или мог, но не при нём. Может, все люди после смерти получают литературного редактора.
«Я оставил четыре конверта. Не потому, что я мудрый. Мудрые люди говорят вовремя. Я не из них. Просто перед смертью у человека появляется много свободного вечера и мало способов не сойти с ума. Не открывай всё сразу. Ты, конечно, откроешь, потому что Лаптевы плохо слушают просьбы, но я всё равно напишу: не открывай всё сразу».
Андрей тут же посмотрел на остальные конверты. Рука дёрнулась. Отец был прав, и от этого хотелось открыть все три назло. Он даже взял второй, подержал, потом бросил обратно в коробку. Не из послушания. Из страха, что если открыть всё сразу, там окажется слишком много мёртвого отца для одного вечера.
Он продолжил читать.
«Первое дело простое. Выброси мою серую куртку из прихожей. Да, ту самую. Не храни её как музейный экспонат моей неспособности уйти. В левом внутреннем кармане есть ещё один лист. Прочитай после того, как вынесешь куртку из квартиры. Не раньше. Если прочитаешь раньше — значит, ты опять решил, что мысль заменяет поступок. Она не заменяет».
Андрей опустил лист. Посмотрел в прихожую. Серая куртка лежала на стуле после того, как он поднял её с пола. Обычная куртка. Ткань на локтях потёрта. Молния немного заедает. Воротник залоснён. На плече маленькое пятно, наверное, от дождя или старого супа. Никакой святыни. Просто вещь мёртвого человека. И почему-то вынести её казалось тяжелее, чем разгрести долги, поговорить с юристом, сходить к врачу и ответить Роману Игоревичу одним словом.
Он разозлился.
— Ну конечно, — сказал он. — Даже с того света командуешь, что мне выбрасывать.
Он сложил письмо, положил на стол. Потом снова взял. Перечитал последнее предложение. «Мысль не заменяет поступок». Это было похоже на тетрадь. Или тетрадь была похожа на отца. Или отец на тетрадь. Или всё это было одной большой посмертной схемой, где его, Андрея, наконец решили дожать до какого-то действия, потому что мягко он не понимал.
Он подошёл к куртке. Снял её со спинки стула. Куртка была тяжёлая, пахла отцом: пыль, табак, лекарства, улица, старая мужская усталость. Андрей прижал её к себе, сам не понимая зачем. И тут запах ударил так сильно, что он вдруг оказался не в этой квартире, а в детстве. Зима. Ему семь. Отец пришёл с работы, куртка холодная, на рукаве снег, Андрей лезет к нему в прихожей, хочет показать рисунок — дом, труба, кривое солнце. Отец снимает ботинки и говорит: «Потом, Андрюш. Я устал». Не зло. Не жестоко. Просто устал. А ребёнок стоит с рисунком и учится первому великому закону семьи: любовь можно отложить, если взрослый человек устал.
Андрей стоял с курткой и чувствовал, как этот маленький мальчик внутри него снова держит рисунок. Дурацкий дом. Кривая труба. Солнце размером с тарелку. «Потом, Андрюш».
— Ненавижу тебя, — сказал Андрей тихо.
Куртка молчала.
— И скучаю, — добавил он ещё тише. — Что тоже бесит.
Он нашёл в кладовке большой мусорный пакет. Слишком тонкий, конечно. Всё в этой квартире было либо старым, либо тонким, либо требовало ремонта. Засунул куртку в пакет. Она не влезала. Рукав торчал наружу, как последняя попытка передумать. Андрей запихнул его грубо. Завязал пакет. Потом развязал. Проверил карманы, потому что отец написал про внутренний лист. Лист был там, но он вспомнил условие: прочитать после того, как вынесет из квартиры. Внутренний комитет немедленно начал заседание: какая разница, вынесешь через минуту, прочитай сейчас, ты же всё равно вынесешь, это формальность. Андрей почти поддался. Уже развернул край бумаги. Потом выругался, засунул обратно, завязал пакет так туго, будто душил не куртку, а собственную привычку торговаться с каждым простым действием.
Пакет он тащил до мусорных баков обеими руками. В лифте с ним ехал мальчик лет двенадцати с самокатом. Мальчик посмотрел на пакет, потом на Андрея.
— Там труп? — спросил мальчик.
— Почти, — сказал Андрей.
Мальчик уважительно кивнул и вышел на третьем этаже.
Во дворе было темно. Фонарь мигал. У мусорных баков пахло мокрым картоном, кожурой, окурками и чужими ужинами. Андрей поставил пакет рядом с баком. Не смог сразу бросить внутрь. Стоял и смотрел. В голове крутилась идиотская мысль: а вдруг так нельзя? Вдруг вещи мёртвых нельзя выбрасывать вечером? Вдруг надо было отдать, постирать, оставить, сжечь, похоронить, спросить мать, спросить Раису, спросить Бога с плохим почерком? Вдруг он сейчас совершает не поступок, а предательство?
— Это просто куртка, — сказал он.
Но это была не просто куртка. Простых курток не бывает, если в них кто-то возвращался домой, молчал, носил хлеб, забывал сказать сыну важное, держал руки в карманах вместо того, чтобы обнять.
Андрей поднял пакет и бросил в бак.
Глухой звук. Всё. Никакой молнии. Никакого освобождения. Только мусорный бак принял ещё одну человеческую святыню и даже не поморщился.
Он стоял ещё минуту. Потом достал из кармана тот самый лист, который успел вытащить из внутреннего кармана куртки перед тем, как завязать пакет. Руки мёрзли. Бумага дрожала. Он развернул её под фонарём.
Там была одна фраза.
«Теперь вернись домой и выброси свою».
Андрей не сразу понял. Свою что? Куртку? Старую жизнь? Привычку? Жалость? Дом? Он перечитал ещё раз, злясь на мёртвого отца за эту театральность. Потом заметил ниже маленькую приписку, почти на краю листа:
«Начни с той вещи, которую каждый день обходишь и делаешь вид, что не видишь».
Он медленно опустил руку.
Перед глазами сразу возникла его собственная квартира. Кружка возле кровати. Скомканный фитнес-буклет на тумбочке. Пятно на потолке. Неразобранная коробка Светы в углу. Пакет с бумагами, который он три месяца переставлял из комнаты в комнату. Стул, на котором лежала одежда, уже ставшая отдельным жильцом. Всё, что он обходил. Всё, вокруг чего научился жить.
Телефон завибрировал. Андрей достал его, ожидая Романа Игоревича, мать, Свету, Ирину Павловну, стоматологию, смерть, кого угодно.
Сообщение было без номера.
Видишь? Понедельник умеет начинаться у мусорного бака.
Глава 4. Кружка возле кровати
Андрей стоял у мусорного бака с листком в руке и чувствовал себя человеком, которому только что объяснили смысл жизни через отходы. Это было унизительно, но, как ни странно, убедительно. Всё важное в его жизни почему-то происходило не в красивых местах: не у моря, не в храме, не под звёздами, не в кабинете мудрого человека с деревянными полками, а возле мусорных баков, в офисном туалете, на полу собственной квартиры, в лифте с мальчиком, который спросил про труп. Возможно, так и должно быть. Возможно, Бог, если он действительно решил заняться Андреем Лаптевым, быстро понял, что через красоту к нему не пробиться. Андрей слишком привык откладывать красоту на потом. А вот мусор был всегда под рукой.
Видишь? Понедельник умеет начинаться у мусорного бака.
Сообщение без номера исчезло не сразу. Он успел сделать снимок экрана. На этот раз успел. Стоял, как идиот, посреди двора, с телефоном в одной руке и листком отца в другой, и ждал, что снимок тоже исчезнет, потому что реальность в последние дни вела себя как бухгалтер с плохим настроением: то выдаст документ, то заберёт, то скажет, что ничего не было. Но снимок остался. Фраза осталась. Белый текст на сером фоне. Доказательство. Правда, доказательство чего — он не понимал. Сумасшествия? Божьей службы поддержки? Посмертного отцовского квеста? Или того, что человек, который не спит, плохо ест, боится работы, матери, бывшей жены, своего тела и собственной квартиры, рано или поздно начинает получать сообщения от понедельника, потому что живым людям уже надоело с ним разговаривать.
Он вернулся в квартиру отца, забрал документы, тетрадь, первый конверт и коробку с оставшимися тремя понедельниками. Сначала хотел оставить тетрадь на столе, будто это было опасное животное и лучше не везти его домой. Но потом представил, как ночью кто-то пишет в ней без него, как Раиса Аркадьевна утром заходит с пирожками, видит новую страницу, читает, крестится, потом зовёт его через стену: «Андрей, у вас тут опять Бог наследил». Нет, лучше уж пусть Бог следит у него дома. Там хотя бы он сам будет отвечать за беспорядок.
Раиса Аркадьевна ждала его у своей двери. Конечно, ждала. В халате, с кошкой на руках и лицом участкового инспектора от судьбы.
— Выбросили? — спросила она.
— Откуда вы знаете?
— У вас на лице написано. Мужчина, который вынес вещь покойного отца, выглядит как человек, который сдал экзамен, но подозревает, что преподаватель умер до проверки.
— Очень конкретная у вас система наблюдений.
— Я шестьдесят лет смотрю на людей в подъезде. Тут можно диссертацию защитить без института.
Андрей показал ей листок.
Раиса Аркадьевна прочитала, поджала губы.
— Виктор Сергеевич умел, когда хотел.
— Когда умер, особенно.
— Не язвите. Мёртвые беззащитные.
— Да ну? По-моему, он сейчас руководит процессом лучше, чем при жизни.
— При жизни вы бы не послушали.
Андрей хотел ответить, но промолчал. Она была права. Это раздражало. Старые женщины вообще часто правы не потому, что мудрые, а потому что уже пережили возраст, в котором люди защищают свои глупости как диплом.
— Вы тетрадь забираете? — спросила она.
— Да.
— И правильно.
— А если я сойду с ума?
— Вы думаете, сейчас у вас всё так здраво, что есть что терять?
Кошка в её руках мяукнула так, будто подписала протокол.
— Спасибо, Раиса Аркадьевна. С вами очень поддерживающе.
— Поддержка — это не сахарная вата. Это иногда палка, которой вас отгоняют от ямы.
— Вы случайно не работали психологом?
— Я работала в ЖЭКе. Это выше.
Она ушла, оставив дверь приоткрытой на цепочке, словно не закрывала её не от страха, а из принципа: миру тоже надо дать шанс заглянуть.
Домой Андрей ехал на метро. Такси он не вызвал из жадности, из упрямства и из странного ощущения, что после мусорного бака нельзя сразу возвращаться в мягкое кресло. Надо немного пройти через людей. Через запах мокрой шерсти, чужих духов, дешёвого кофе, уставших лиц, мужика с огромным рюкзаком, который бил всех этим рюкзаком и делал вид, что у него за спиной не вещь, а отдельная страна. Андрей стоял у двери, прижимал к себе папку с документами и коробку с конвертами. Зелёная тетрадь лежала в пакете и казалась тяжёлой. Смешно: бумага весила больше, чем ноутбук, куртка, вина и вся офисная почта вместе взятая.
Напротив сидела девочка лет пяти с мамой. Девочка держала в руках маленький календарик, отрывной, с котятами. Она листала его, не понимая, что нельзя так обращаться со временем: быстро, весело, без уважения. Мать говорила по телефону: «Нет, в понедельник не могу. В понедельник у нас опять всё начинается». Андрей почти засмеялся. Вот он, заговор. Понедельник был не днём недели, а национальным наркотиком. Все его принимали в разных дозах. Одни — чтобы начать худеть. Другие — чтобы бросить пить. Третьи — чтобы позвонить врачу. Четвёртые — чтобы наконец развестись, помириться, уволиться, жить, умереть прилично. Понедельник был богом трусливых людей. Удобным, далёким, вечно переносимым.
Дома его встретил запах. Свой запах Андрей обычно не замечал. Это один из подарков мозга: он защищает человека от знания, как именно пахнет его жизнь. Но после квартиры отца и квартиры Раисы Аркадьевны собственный дом ударил честно. Пыль, вчерашний кофе, мокрое полотенце, старая еда, пластик, немного сырости и что-то кислое, внутреннее, как дыхание человека, который давно не открывал окна не потому, что холодно, а потому что боится впустить свежий воздух и обнаружить, что проблема не в воздухе.
Он поставил папку и коробку на пол в прихожей. Включил свет. Лампочка мигнула, подумала и загорелась. На тумбочке всё ещё лежал скомканный фитнес-буклет: «Начни сегодня!» Мужчина с прессом улыбался из складки бумаги, как выживший после авиакатастрофы. Андрей взял буклет, разгладил. На обороте была акция: «Первый месяц бесплатно». Первый месяц. Ещё один календарный обман. Он уже покупал такие первые месяцы: спортзал, приложение для медитации, курс английского, блокнот продуктивности, подписку на здоровое питание, витамины, которые пахли болотом и надеждой. Первый месяц всегда был шикарным местом. Там человек ещё не успел провалиться. Там он ещё мог представить себя другим. Настоящая катастрофа начиналась во второй вторник.
Он скомкал буклет снова и бросил в мусорное ведро. Промахнулся. Бумажный комок ударился о край, отскочил и остался лежать на полу.
— Даже реклама не хочет, — сказал он.
Поднял и бросил уже точно. Маленькая победа. Неприлично маленькая. Но рука почему-то чуть дрожала.
Он прошёл в комнату. Вот она, вещь, которую он каждый день обходил и делал вид, что не видит. Точнее, не вещь. Их было так много, что квартира походила на выставку его поражений. На стуле у окна лежала гора одежды. Не просто одежда — геологический пласт. Нижние слои относились к эпохе «после стирки разложу», средние — к эпохе «ещё можно надеть», верхние — к позднему периоду «не трогай, оно само держится». На подоконнике стояли три чашки. На книжной полке лежали неоплаченные квитанции, которые он засунул между романом и справочником по налогам, будто бумага, спрятанная среди книг, становилась культурнее. Возле кровати стояла кружка. Та самая. Не разбитая вчерашняя, а другая. Белая, с синей надписью «Лучший день — сегодня». В ней был чай. Или бывший чай. На поверхности плавала тонкая плёнка, как кожа у старого молока. Андрей смотрел на кружку, и она смотрела на него в ответ. Если бы у кружек были глаза, эта была бы матерью.
Он обходил её четыре дня. Сначала поставил после ночной работы. Потом утром не убрал, потому что опаздывал. Вечером заметил, но был слишком уставший. На следующий день решил: сейчас нет смысла убирать одну кружку, надо заодно всю комнату. Потом вся комната стала слишком большой задачей, и кружка получила гражданство. Он вставал с кровати, обходил её, ложился, снова обходил. Иногда даже двигал ногой осторожно, чтобы не задеть. Человек способен адаптироваться к чему угодно. К войне, браку без любви, работе с идиотом-начальником, кружке возле кровати.
Андрей поставил коробку с отцовскими конвертами на стол. Зелёную тетрадь рядом. Папку с документами бросил на кресло. Потом подошёл к кружке.
Она была отвратительная. Не драматически. Не так, чтобы от неё можно было снять фильм ужасов. Просто маленькая бытовая мерзость, которую человек сам себе разрешил. Он взял её двумя пальцами за ручку, будто это был медицинский материал. Донёс до кухни. Вылил содержимое в раковину. Комок старой заварки упал в слив с таким звуком, будто сказал: «Ну наконец-то, придурок». Андрей включил горячую воду. Вода сначала шла холодная, потом тёплая, потом почти горячая. Он помыл кружку. Одну. Тщательно. С губкой, средством, даже внутри ручки. Поставил сушиться.
И всё.
Никакого просветления. Никакого хора ангелов. Никакого тёплого света на кухне. Только чистая кружка и мокрые руки.
Он прислонился к раковине и вдруг почувствовал злость. На то, как мало это значит. На то, как много это значит. На то, что человеку приходится начинать жизнь с кружки, потому что на большее у него нет внутренней валюты. Он хотел великих перемен, чтобы красиво, чтобы сразу: новая работа, новое тело, новое утро, новая любовь, новый Андрей Лаптев в белой рубашке идёт по набережной и не боится банковских уведомлений. А жизнь сказала: вот тебе губка, мой старый мальчик. Сначала отмой чай.
Телефон зазвонил. Мать.
Он посмотрел на экран. Внутри привычно сжалось. Он не хотел брать. Потом подумал, что «не брать» и «поставить границу» — разные вещи. Он пока умел только исчезать, а потом называть это самосохранением.
Взял.
— Ты почему бросил трубку утром? — спросила мать.
Ни «привет». Ни «как врач». Ни «ты жив». Сразу обвинение. Экономно, по-семейному.
— Потому что разговор шёл туда, куда всегда, — сказал Андрей.
— Куда это?
— В яму.
— Яма — это когда мать беспокоится о сыне?
Он закрыл глаза. В раковине стекала вода с чистой кружки. Он сосредоточился на ней, как на святом предмете. Кружка справилась. Кружка прошла через грязь и не начала спорить.
— Мам, я не могу сейчас долго говорить.
— Конечно. Со мной ты никогда не можешь. А когда тебе что-то нужно, тогда вспоминаешь.
— Мне от тебя сейчас ничего не нужно.
— Вот видишь, как ты разговариваешь.
Старый сценарий открылся сам. Реплики лежали на своих местах, как тапки отца у двери. Он должен был сказать: «Я не это имел в виду». Она должна была сказать: «Ты всегда всё имеешь в виду». Он должен был извиниться. Она — тяжело вздохнуть. Потом он полчаса слушал бы про давление, соседку, цены, отца, свою неблагодарность и то, что дети сейчас все такие. В конце он почувствовал бы себя пустым и злым, пошёл бы есть что-нибудь холодное из холодильника, потом лёг бы с телефоном и решил, что новую жизнь начнёт с понедельника.
Он знал этот маршрут до каждого поворота.
— Мам, — сказал он. — Я был у врача. Мне нужно обследоваться. Ничего смертельного пока не нашли. Но мне нужно меньше нервничать. Поэтому я сейчас закончу разговор.
Тишина.
— То есть это я тебя нервирую?