Я сел рядом с Довлетом.
Напротив устроился незнакомый боец — высокий, худой, с умными беспокойными глазами. Ел быстро, читал что-то одновременно — держал книгу под столом, скашивал взгляд. Память Рината дала подпись: Бахтиёр Рахимов, таджик, из Душанбе, отец профессор, сам не доучился в политехе — призвали.
— Ты новенький? — спросил он не поднимая глаз от книги.
— Ильясов. Татарин.
— Вижу что не узбек. — Он перевернул страницу. — Рахимов. Откуда?
— Набережные Челны.
— КамАЗ, — сказал он.
— КамАЗ, — подтвердил я.
— Мой дед туда ездил. На экскурсию от завода. Говорил — огромный. Пустое место, а потом раз, и целый город.
Довлет справа ел молча, методично, с тем спокойствием с которым, судя по памяти Рината, делал всё. Поднял взгляд на меня — коротко, оценивающе — и снова опустил.
— Довлет Аннаев, — сказал он. — Мара.
— Знаю.
Он чуть прищурился.
— Откуда?
— Говорил вчера, — соврал я.
Довлет подумал секунду, кивнул — может и говорил, не помню — и вернулся к каше.
Я ел и слушал. Столовая гудела — тридцать, сорок человек, разговоры вполголоса. Узбекский, таджикский, туркменский — всё это смешивалось с русским, образуя странный фон. Где-то в дальнем конце смеялись над чем-то, смех короткий, солдатский. За соседним столом двое спорили о чём-то — я разобрал только интонацию, не слова.
— Тебя как сюда занесло? — спросил Бахтиёр, убирая наконец книгу под бедро. — В мусбат?
— Направили.
— Направили. — Он покивал. — Нас всех направили. Я имею в виду — зачем татарина в мусульманский батальон?
— Ошибка в документах, говорят.
— Говорят. — Бахтиёр отпил чаю, поморщился — горячо. — Мой отец говорил что в советской армии ошибок в документах не бывает. Бывают решения которые не объясняют.
— Мудрый, — сказал я.
— Очень. — Он вздохнул. — Именно поэтому я здесь, а он там. Лучше бы чуть глупее был, может бы меня предупредил вовремя.
Довлет перестал жевать.
— Предупредить о чём? — спросил он.
— Ну. — Бахтиёр пожал плечами. — Не идти в политех. Пойти в другое место. Получить бронь.
— Бронь от армии?
— От этой армии. В это время. В это место.
Довлет смотрел на него.
— Ты не хочешь служить? — спросил он — без осуждения, просто уточняя.
— Я уже служу, — сказал Бахтиёр. — Хочу или нет — неважно, раз уже здесь. — Он взял ложку. — Это я вообще. Философски.
— Философски, — повторил Довлет. Попробовал слово на вкус, видимо остался доволен, убрал обратно в запас.
Я доел кашу.
Первый завтрак в теле Рината Ильясова, 154-й ооСпН, Кабул, декабрь 1979-го. Каша серая, чай чёрный, рядом — туркмен который молчит и таджик который философствует. Жить можно.
Мне нужно было освоить это тело, этих людей и эту ситуацию за три дня. Потом — штурм.
Я встал, убрал поднос.
Вполне рабочие условия.
— — —
Первые дни шли как первые дни везде — быстро и одновременно бесконечно.
Распорядок я знал из памяти Рината, поэтому не позорился — подъём, завтрак, занятия, обед, снова занятия, ужин, отбой. Барсуков гонял по плацу, учения по тактике, техническое обслуживание техники. Всё это я делал правильно — может немного правильнее чем нужно для рядового, но Барсуков пока молчал.
Молчать было главным правилом.
Я разбирал чужую память как картотеку — методично, без спешки. Вот Рустам Юлдашев из Самарканда, старослужащий, следит за порядком по-своему. Вот Фарид Юсупов — тихий, верующий, из хорошей семьи. Вот Санжар Каримов — молодой, улыбчивый, из кишлака под Ферганой. Лица, имена, характеры — память Рината давала всё это, я только укладывал по полкам.
На третий день после завтрака Барсуков подошёл ко мне у казармы.
— Ильясов.
— Да.
— Сегодня занятие по тактике. С лейтенантом Грековым. Идёшь.
Это было не вопросом. Я пошёл.
Греков — молодой, лет двадцать пять, с той особенной уверенностью недавнего выпускника — объяснял действия отделения в обороне. Рисовал схемы на доске, спрашивал. Бойцы отвечали вяло — не потому что не знали, просто занятие было обязательным и поэтому неинтересным.
— Ильясов. — Греков ткнул пальцем в схему. — Фланг противника вышел на рубеж пятьдесят метров. Ваши действия?
Я знал ответ. Не только знал — видел три варианта ответа, с разбором каждого, потому что именно этот тактический сценарий разбирался на втором курсе академии в теме «Действия стрелкового отделения при внезапном контакте».
— Отход перекатами, — сказал я. — Первая пара отходит, вторая прикрывает. Третья пара прикрывает первую после смены позиции.
Греков смотрел на меня секунду.
— Правильно. — Он повернулся к доске. — Все слышали?
Я почувствовал взгляд сбоку. Барсуков стоял у стены и смотрел на меня с тем прищуром которым смотрят когда что-то замечают, но пока не понимают что именно.
Я уставился в окно.
После занятия он догнал меня у выхода.
— Где учился?
— В школе, — сказал я. — Просто — читал много.
Барсуков стоял и смотрел. Потом кивнул — коротко, как ставят запятую, не точку — и ушёл.
Ладно. Засветился немного. Бывает. Главное — не повторять.
— — —
В тот же вечер кто-то из дальнего взвода получил письмо из дома.
Это было событием — почта шла долго и нерегулярно, письмо ждали. Боец — молодой узбек, Ринат знал его в лицо но не по имени — вышел в центр казармы и начал читать вслух. Читал по-русски, медленно, с акцентом, иногда запинаясь.
Мать писала про огород. Про то что помидоры в этом году хорошие. Про соседа Мирзо который починил забор и теперь хочет денег. Про младшего брата который плохо учится в школе, пусть Акбар напишет ему письмо, он его слушается. Про погоду — дожди, потом снова солнце. Про то что она молится за него каждый день, пусть Аллах хранит.
Казарма слушала тихо.
Кто-то смеялся — негромко, когда про соседа Мирзо и забор. Потом смех утих сам собой.
Акбар дочитал, сложил листы, убрал в конверт. Постоял секунду с этим конвертом в руках.
— Хорошее письмо, — сказал Довлет.
— Да, — сказал Акбар.
Это был весь разговор.
Я лежал на нарах и смотрел в потолок. Думал о матери Рината — которая сейчас, в декабре 1979-го, в Набережных Челнах, не знает где её сын и что с ним будет. Которая, может, тоже пишет письмо — про КамАЗ, про деда, про погоду. Про то что молится каждый день.
Письмо придёт сюда. Его будет читать я.
Это была странная мысль. Я не стал её додумывать.
— — —
На следующее утро нам выдали дополнительные магазины.
Никто ничего не объяснял — просто принесли ящик, Барсуков раздал, велел держать при себе. Я взял, пересчитал, убрал. Рядом Довлет взвешивал магазин на ладони — проверял, что ли.
— Завтра, — сказал он.
— Что завтра?
— Идём завтра. — Он убрал магазин в подсумок. — Когда дают лишние магазины — идут завтра.
— Откуда знаешь?
Довлет посмотрел на меня.
— Второй год здесь, — сказал он просто.
Я кивнул. Смотрел на свой автомат — АКМ, 1967 года выпуска, судя по клейму на цевье — и думал о 27 декабря.
Завтра.
Вечером в казарме было тише обычного. Не тишина отдыха — тишина ожидания, другая. Бахтиёр не доставал тетрадь. Фарид сидел на нарах и смотрел в стену. Барсуков прошёлся, проверил снаряжение у каждого, ничего не сказал.
Перед отбоем Фарид опустился на колени рядом со своими нарами.
Никто не прокомментировал.
Я лёг и смотрел в потолок. Дерево, пятна сырости, гвоздь торчит криво. Снаружи — декабрьский Кабул, холод, тишина.
Около двух ночи в казарме не спал почти никто.
Это не обсуждалось — просто темнота была живой, слышно было дыхание, люди ворочались. Довлет спустился с нар и сел рядом со мной. Просто сел, без объяснений.
— Юра Савельев не спит, — сказал он тихо.
— Кто?
— Из второго взвода. Мы с ним в одном автобусе ехали от военкомата. Ашхабад. — Пауза. — Он всегда перед важным не спит. Потом говорит — зачем волноваться, всё равно будет как будет.
— Умный, — сказал я.
— Не знаю. Просто такой. — Довлет смотрел в темноту. — Хочет на механика выучиться. После армии. Говорит — машины ему нравятся, любые.
Я смотрел в темноту.
— Выучится, — сказал я.
Довлет не ответил. Посидел ещё немного, потом полез обратно на нары.
Я лежал и думал о Юре Савельеве которого не знал. О том что семьдесят девять — это семьдесят девять отдельных людей. У каждого своё: машины, или мать в платке, или огород с хорошими помидорами в этом году.
