— Александр Иванович, я аж обомлела. Виктор Анатольевич такой грозный... — Её большие глаза засветились розовым. — Я его теперь ещё больше люблю.
Логика роботов-медиков — загадка даже для их создателей.
Папа между тем приосанился, расправил плечи и, почувствовав себя хозяином положения, начал строжиться уже на всех подряд:
— Чего встали? Идём быстрее, расплатимся за интарий — и назад. А то я их знаю: Кроха с Жгутиковым весь десерт сожрут и не поморщатся. Там торт остался. Два торта!
И он зашагал к пирсу походкой человека, у которого в жизни появились цель и торт.
Заправка располагалась прямо на причальном пирсе — несколько огромных, массивных колонок интария, кассовая стойка и единственный сотрудник: робот-заправщик, старый, как сама станция, с табличкой на груди «МЕНЯ ЗОВУТ ГОША». При нашем появлении Гоша ожил, проскрипел сервоприводами и сообщил, что готов к обслуживанию.
В углу, рядом с кассой, действительно стоял банкомат. Похоже, он был ровесником Гоши и выглядел так, словно пережил не одно ограбление, причём не все — успешные для грабителей.
Папа направился прямиком к кассе.
— Так, — деловито сказал он, заворачивая рукав и обнажая браслет. — Заправь-ка дружок вон тот корабль... «Фемида», полный бак.
— Стоп! — Я успел перехватить его руку с браслетом в последний момент. — Сержант, не торопитесь.
— Это ещё почему?
— Потому что нас ищет Имперская Службы Безопасности, — ответил я, понизив голос, хотя на пирсе, кроме нас и Гоши, не было ни души. — Они могут отслеживать безналичные транзакции. Любой платёж — это след.
Папа посмотрел на меня скептически, как смотрят на молодёжь, начитавшуюся шпионских романов.
— Навряд ли, — сказал он веско. — Счёт у меня военный, от Минобороны. У ИСБ к армейским счетам доступа нет, промеж ведомств такое не положено. Пусть сначала запрос напишут, потом согласуют, а потом им откажут...
— Согласен, — кивнул я. — К вашему счёту, может, и нет доступа. А теперь смотрите, что будет в самой транзакции: оплата заправки интарием. Какого корабля? «Фемиды». С названием и идентификационным номером — Гоша их в чек обязан вписать, так положено. И вот эта запись пойдёт уже не по армейским каналам, а по гражданским. ИСБ вычислит не вас, а корабль. А по кораблю и координаты нашего местонахождения. И через пару часов в этом секторе будет столько серых мундиров, что... не отобьёмся.
Папа задумался. Видно было, как в нём борются два чувства: недоверие старого служаки к умным разговорам малолетнего мажора и уважение старого служаки к грамотной маскировке.
— Хм, — сказал он наконец. — Складно излагаешь. Ладно. Снимем наличные, заплатим живыми деньгами — и за топливо, и в кафе. Наличка следов не оставляет, это да.
Мы подошли к банкомату. Асклепия пристроилась рядом, с интересом разглядывая древний агрегат — возможно, оценивала его как дальнего родственника.
Папа занёс браслет над считывающим устройством и вдруг остановился. Повернулся ко мне. В глазах его светилась последняя проверка.
— Александр Иванович, — сказал он торжественно, в данном случает обращаясь ко мне по имени отчеству. — Ты это. Не забыл? Про тройной размер?
— Честное благородное слова, — я приложил руку к груди. — Всё, что вы сейчас снимете, вернётся к вам в тройном размере. Считайте, что ваш свадебный фонд уже утроился.
— Свадебный, — повторил Папа, и суровое лицо его на мгновение стало почти мечтательным. Асклепия рядом тихонько пискнула от счастья.
Он приложил браслет к считывателю. Банкомат заскрипел, подумал и осветился экраном.
— Ровно десять тысяч, — приговаривал Папа, тыкая в кнопки толстым пальцем. — Всё, что есть. Гулять так гулять.
Экран мигнул. Банкомат защёлкал внутренностями — солидно, основательно, как машина, которая знает своё дело. Что-то в нём зажужжало, провернулось, звякнуло.
«Операция выполнена», — сообщил экран.
Мы дружно посмотрели на ячейку выдачи наличных.
Ячейка была пуста.
Мы подождали. Банкомат удовлетворённо умолк. Ячейка продолжала быть пустой — идеально, безупречно пустой, как мой банковский счёт.
«Денежные средства выданы, — невозмутимо светилось на экране. — Спасибо, что воспользовались нашими услугами. Хорошего дня!»
Со счёта Папы только что списались все десять тысяч рублей. До последней копейки.
Я стоял с открытым ртом. Папа стоял с открытым ртом. Даже будущая папина жена — Асклепия, скопировав нашим эмоции и мимику, приоткрыла ротовую полость...
Глава 2
Первые секунд десять Папа просто смотрел на пустую ячейку. Молча. Со стороны могло показаться, что старший сержант Рычков медитирует, но я уже достаточно его изучил, чтобы понимать: это не медитация. Это была пауза перед детонацией.
— Деньги, — сказал Папа тихо и почти ласково, обращаясь к банкомату. — Деньги где, падла?
Банкомат светился экраном «Хорошего дня!» и хранил безмятежность машины, которой нечего стыдиться.
И тогда Папа ему вломил.
Не как-нибудь символически, кулаком по корпусу, как бьют торговые автоматы, зажавшие шоколадку. Нет. Папа ударил банкомат так, как бьют врага народа. Древний агрегат загудел всем корпусом, с него осыпалась чешуйка краски, но ячейка так и осталась пустой. Папа саданул ещё раз. Потом схватил банкомат за края и начал трясти.
— Отдай! Деньги! Жулик железный!(Я заменил нецензурные выражения)
— Уважаемый клиент, — проскрипело сзади. — Прошу не подвергать терминал механическим воздействиям. Это снижает его остаточную стоимость.
Робот-заправщик Гоша подлетел к нам со скоростью, которую, видимо, считал спешкой, и сделал удивлённый вид. Я не знал, что роботы его поколения умеют делать удивлённый вид, но Гоша умел: он наклонил голову набок и развёл манипуляторами, став похожим на оранжевого богомола, который впервые слышит о проблеме.
— Какая? Остаточная! — взревел Папа. — Он у меня десять штук сожрал! Всё до копейки! Пусть возвращает, или я его раскручу на запчасти и продам вот по этой самой остаточной стоимости!
— Вероятно, — сказал Гоша после паузы, в течение которой в нём что-то задумчиво жужжало, — в терминале закончились наличные банкноты. Такое случается.
— Что значит — закончились?! — Папа побагровел так, что я на всякий случай прикинул, где у Асклепии аптечка. — Как они могут закончиться?! Кто здесь ответственный?! Где администрация?! Я сейчас разнесу здесь всё к чёртовой матери вместе с твоей заправкой!
Я, признаться, сам всё это время стоял слегка оглушённый. В моей прежней жизни деньги делали много неприятных вещей: заканчивались, замораживались, уходили на фирму «Провиант». Но чтобы банкомат списал сумму со счёта, отчитался об успехе и не выдал ни одной захудалой банкноты — такого со мной не случалось даже в самые яркие периоды биографии. Внутри у меня неприятно похолодело: десять тысяч Папы были не просто деньгами. Это был наш интарий, обед в «От пуза», и вс дорога до системы «Северный Урал», а также лично моя репутация в глазах полковника Кнутова, который сидел сейчас в кафе и пребывал в уверенности, что я плачу за топливо.
— Сотрудники банка, — невозмутимо сообщил нам Гоша, — прибывают на станцию в конце каждой недели. Они производят инкассацию и пополнение терминала банкнотами. Рекомендую обратиться к ним.
— В конце недели? — переспросил Папа страшным голосом. — А сегодня какой день?
— Вторник, — сказал Гоша с лёгким, как мне показалось, удовлетворением.
— У вас что здесь, отделение Центробанка, мать его?! — заорал Папа на всю заправку, и робот-заправщик даже откатился на полметра. — Почему они так быстро кончились?! Раз в неделю! Банкноты! Они! Заправляют!
Я понимал его как никто. Дело было даже не в десяти тысячах как таковых. Дело было в том, что на этих десяти тысячах строилась вся финансовая вселенная старшего сержанта Рычкова: тройное возмещение от меня, и автоматически в связи с этим приобретаемый статус самого состоятельного человека батальона. А теперь счёт обнулён, и — Папа сформулировал это вслух, загибая пальцы с таким видом, словно каждый палец был лично виноват:
— И ведь даже если банк разбираться начнёт... Они же первым делом спросят: откуда у простого сержанта такие деньжищи? А с них налоги уплачены? Декларация подана? А не желаете ли, гражданин Рычков, написать объяснительную в трёх экземплярах? — Он застонал. — Знаю я их. Заморозят вклад до выяснения, а выяснять будут до моей пенсии. Плакали мои денежки.
— Есть здесь ещё банкоматы? — спросил я у Гоши, цепляясь за последнюю соломинку, и тут же сообразил, что соломинка-то ломаная: даже если бы на станции стояла целая аллея банкоматов, снимать с карты Рычкова было уже нечего.
— Терминал на станции один, — подтвердил Гоша мои худшие ожидания. — Вы имели удовольствие им воспользоваться.
Удовольствие. Я посмотрел на банкомат, который только что съел все наши деньги и пожелал нам хорошего дня, и в голове у меня впервые тоненько звякнул тревожный звоночек. Я тогда не придал ему значения — и зря. Звоночек был умнее меня.
Потому что смотрите, какая штука. Я не великий специалист по банковской технике, но даже я знаю: терминал, в котором закончились наличные, обязан об этом сообщить. До операции, а не после. Он должен светиться унылой надписью «выдача наличных временно недоступна» и не принимать никаких запросов. Это базовая программа, её зашивают на начальном уровне прошивки. А наш терминал бодро принял запрос, списал деньги, отчитался о выдаче. Так машины не ломаются.
Но это я сейчас такой умный, задним числом. А тогда мысль мелькнула и утонула в более насущной проблеме: деньги были нужны немедленно. В кафе сидел Кнутов с личным составом и доедал второй торт, не подозревая, что платить за банкет нечем. А у пирса стояла «Фемида» с почти пустыми баками.
Я начал думать. Как всегда быстро и почти трезво — испуг замечательно выветривает спиртное.
— Так, — сказал я. — Виктор Анатольевич, слушайте. Деньги нам нужны сейчас, а не в конце недели. Значит, идём к начальнику станции.
— Смысл? — мрачно спросил Папа, прекращая попытки расшатать банкомат.
— Затем, что во-первых, только у него в сейфе может скопиться нужная нам сумма наличными — выручка станции, кассовый резерв, что-нибудь да есть. Во-вторых, это его станция и его бардак. Если у него на пирсе автоматы жрут деньги клиентов, пусть сам потом разбирается с банковскими сотрудниками, когда они прилетят. Схема простая: вы передаёте ему код доступа и номер транзакции, переписываете доверенность на его имя. Мы забираем десять тысяч из его кармана сейчас, а он по доверенности получает их с банка потом. Все в расчёте, никто не в обиде, юридически почти не подкопаешься.
— Почти, — буркнул Папа.
— «Почти» — это лучшее, что у нас на сегодня есть, сержант.
Папа пожевал губами. Видно было, что схема ему не нравится — старый вояка не любил ничего, где встречалось слово «почти». Но альтернативой было вернуться в кафе и доложить полковнику Кнутову, что платить за съеденных устриц нечем, и эта альтернатива не нравилась ему ещё больше.
— Ладно, — решил он и повернулся к Гоше. — Где твой начальник, жестянка?
И тут старый оранжевый заправщик выдал номер, которого я от него не ожидал.
— То, что вы задумали, — проскрипел он, подбирая манипуляторы, — является принуждением должностного лица к финансовой операции. Это незаконно. Я не могу сообщить вам местонахождение директора станции.
Мы с Папой переглянулись. Робот, который пять минут назад невозмутимо наблюдал, как терминал сжирает чужие деньги, внезапно вспомнил о законности. Избирательная это была законность, прямо скажем.
— Ах ты ж, ведро с гайками... — начал Папа, закатывая рукава, но его опередили.
Вперёд выступила его дама сердца.
Я уже говорил, что Асклепия — медицинский робот с тоненьким детским голоском и мечтой о свадьбе? Так вот, забудьте на минуту про голосок. Потому что в эту минуту к Гоше шагнуло существо, у которого только что отняли свадебный фонд. Глаза её горели ровным боевым светом, и двигалась она с мягкостью, от которой мне, человеку, в общем-то, постороннему, захотелось отойти к стеночке.
Асклепия прижала Гошу к заправочной колонке и заговорила — тихо, отчётливо, как заправский контрразведчик на допросе:
— Коллега. Я — медицинская единица, сертифицированная по классу «полная диагностика». Я знаю, где у моделей твоей серии находится блок памяти, блок питания и блок, который ты называешь совестью. До всех трёх я могу добраться за восемь секунд. Без анестезии. Вопрос один: где начальник станции?
В Гоше что-то испуганно зажужжало.
— В целях... — начал он.
— Семь секунд, — сказала Асклепия.
— Директора зовут Викентий Павлович! — скороговоркой выдал Гоша, тыча манипулятором в сторону центрального коридора. — Главный офис-диспетчерская, башня в конце центрального коридора! В это время он должен находиться на рабочем месте! Просьба не сообщать, что информация получена от меня!
— Спасибо за сотрудничество, — нежно пропищала Асклепия и отпустила несчастного робота. — Виктор Анатольевич, Александр Иванович — за мной.
И мы побежали.
Бежать по центральному коридору станции «Сто первый километр» было удобно: он был широкий и почти пустой. Слишком пустой, отметил кто-то внимательный у меня в затылке. Но мне было не до демографии — впереди уже маячила башня диспетчерской, привинченная к станции, как скворечник к старому дереву.
В главном офисе-диспетчерской Викентия Павловича не оказалось. Вместо него за пультом сидел дежурный оператор — парень с цепким взглядом и шеей борца, которая плохо сочеталась с должностью человека, нажимающего кнопки. При нашем появлении он не удивился и не испугался, что само по себе было странно: к нему в диспетчерскую только что ворвались запыхавшийся огромный лысый мужик с лицом цвета борща, пацан и робот-медик серии «флоренс».
— Посторонним сюда нельзя, — сказал он скучным голосом. — Выйдите.
— Где Викентий... как его? — спросил я. — У нас к нему срочное дело.
— Не знаю никакого Викентия. Выйдите, я сказал.
— Как не знаешь? — опешил Папа. — Он твой начальник!
— Не знаю, — повторил оператор и демонстративно отвернулся к пульту.
Тут в Папе что-то щёлкнуло, как в том банкомате, только с противоположным знаком: банкомат брал деньги и не выдавал результата, а Папа теперь был готов выдавать результат, не принимая никаких возражений.
— Да вы что тут, все сговорились?! — взревел он. — Робот не знает! Этот не знает! Банкомат не выдаёт! Станция дефективных, мать их за ногу!
Дальнейшее заняло секунды четыре. Папа пересёк диспетчерскую, взял оператора — а это, напомню, был парень с шеей борца — взял его, как берут мешок с картошкой, за ноги, распахнул локтем технологическое окно башни и вывесил дежурного наружу. Головой вниз. Над центральным коридором, до палубы которого было этажей пять.
— Вы его уроните, Виктор Анатольевич! — пискнула Асклепия, впрочем, без большого осуждения.
— Не уроню, а скину, — пропыхтел Папа. — Ну, голубчик? Память освежилась?
Память у оператора действительно освежилась стремительно. Вися вниз головой, он выдал такой объём информации, что хватило бы на справочник: Викентий Павлович на рабочем месте в данный момент отсутствует, Викентий Павлович отсутствует и дома, Викентий Павлович — и тут оператор замялся, насколько может мяться человек, висящий из окна, — Викентий Павлович в настоящий момент находится в заведении мадам Лулу. То есть в борделе. Дверь с красным фонарём за вторым складом, налево от центрального коридора.
— Полдень на дворе! — поразился Папа, втягивая оператора обратно. — Совесть у людей есть? Рабочий же день!
Оператор, оказавшись на полу, ничего не ответил. Он смотрел на нас снизу вверх, и в его взгляде не было ни страха, ни обиды — только холодная арифметика, словно он нас пересчитывал и взвешивал. Этот взгляд мне тоже не понравился. Я и его отложил в копилку, к тревожному звоночку. Копилка тяжелела...
Заведение мадам Лулу обнаружилось ровно там, где было обещано: дверь с красным фонарём, а перед дверью — вышибала. Вышибала был большой. Не как Кроха, конечно, — таких, как Кроха, природа выпускает ограниченным тиражом, — но достаточно большой, чтобы загородить собой дверной проём и часть прилегающей стены.
— Закрыто, — сказал он.
— У вас фонарь горит, — заметил я.
— Для своих горит. Вы не свои.
— Нам бы Викентия Павловича, на пару слов.
— Нет тут никаких... — начал вышибала, и это была вторая за десять минут фраза «не знаю никакого Викентия», а у Папы на этот тип фраз уже выработался рефлекс.
Удар я толком даже не разглядел. Просто старший сержант коротко двинул корпусом, что-то хрустнуло — к счастью, не в Папе, — и вышибала аккуратно сложился вдоль стеночки, приняв позу человека, который присел отдохнуть и слегка приуныл.
