— Армейская школа, — скромно пояснил Папа, почесав кулак. — Не повторять, работают профессионалы.
Внутри заведения было розово, душно и пахло дешёвыми духами в концентрации, опасной для жизни. Наше появление произвело фурор: девицы завизжали в диапазоне от колоратурного сопрано до сирены воздушной тревоги, кто-то опрокинул графин, кто-то полез под диван. А на диване, в центре всего этого великолепия, обнаружился щуплый человечек в очках и наполовину расстёгнутом форменном кителе с нашивкой «Администрация станции».
Это и был наш начальник станции «Сто первый километр». Я смотрел на него и решительно не понимал, как это существо получило руководящую должность: в нём было килограммов пятьдесят вместе с очками, и половина этого веса приходилась на испуг.
Папа сгрёб его в охапку вместе с кителем.
— Викентий Павлович? — на всякий случай уточнил я.
— Э-э, — сказал Викентий Павлович.
— Очень приятно. Рядовой Васильков. У нас к вам дело на десять тысяч рублей.
Я изложил ему всё коротко и, как мне казалось, доходчиво: терминал, списание, пустая ячейка, инкассация в конце недели, доверенность, сейф. Схема была честная, я даже гордился её юридической стройностью. Викентий Павлович выслушал, болтаясь в папиных руках, и замотал головой:
— Не могу. Не положено. Касса станции — это отчётность, я не имею права... вы не понимаете, я не могу, мне нельзя...
— Это именно ты не понимаешь, балбес, — сказал Папа задушевно и начал его трясти.
Тряс он его, как грушу. Очки Викентия летали вокруг головы на цепочке, девицы по-прежнему визжали, я считал про себя до десяти, чтобы вмешаться на счёте «девять». На счёте «восемь» директор сдался.
— Хорошо! — простонал он. — Хорошо! Я отдам! Идёмте... идёмте в офис... только не трясите, меня укачивает...
Обратно по коридору мы шли процессией: впереди шатающийся Викентий Павлович, за ним Папа, исполненный мрачной решимости, следом Асклепия, бдившая, как конвойный, и замыкающим я. И всю дорогу директор станции что-то бормотал себе под нос. Сначала я думал — ругается, потом прислушался: он молился. Вперемешку с молитвой шло одно и то же, по кругу:
— Они меня убьют... Господи... они же меня убьют...
— Кто — они? — наконец, спросил я.
Директор вздрогнул, оглянулся на меня безумными глазами и не ответил. Только убавил громкость. Звоночек в моём затылке звякнул в третий раз — уже не тоненько, а вполне отчётливо. Сотрудники банка? Налоговая? Мадам Лулу? Кого может бояться до молитвы начальник станции, выдающий деньги под законную доверенность?
В диспетчерской нас встретил всё тот же дежурный оператор. Увидев, что Викентий Павлович собственной персоной ведёт чужаков к своему кабинету, оператор сделал замечательную вещь: он молча поднялся, обогнул нас по широкой дуге и исчез за дверью. Быстро так исчез. Деловито. Человек, на глазах у которого трясут его начальство, обычно либо вступается, либо прячется под пульт. Этот — ушёл куда-то с конкретной целью, как уходят с докладом.
Копилка в моём затылке к этому моменту уже не звякала. Она гудела.
В кабинете Викентий, всхлипывая и поминая всех святых, отпер сейф — солидный, старинный, размером с холодильник. Внутри лежали пачки наличных. Много пачек. Подозрительно много, отметил я, для захудалой станции с одним кафе и банкоматом, заправляемым по пятницам. Директор отсчитал десять тысяч и протянул сержанту с видом человека, отдающего собственную почку.
Наш Папа наконец успокоился. Он взял деньги, уселся на стул и начал их пересчитывать — медленно, обстоятельно, слюнявя палец, потому что Викентию он не доверял ни на грош. При этом Рычков бубнил себе под нос, и в бубнении различалось: «...вот же ж станция... банкоматы у них... Центробанк раз в неделю... доверенность ему ещё пиши... восемь пятьсот, восемь шестьсот...»
Я в это время отошёл к панорамному окну диспетчерской и стал смотреть наружу. Просто так. Чтобы не смотреть, как взрослый сержант слюнявит палец.
И вот тут всё и сложилось.
Из диспетчерской открывался отличный вид на внешний пирс — тот самый, заставленный кораблями, который так успокоил меня при подлёте: раз кораблей много, значит, место бойкое, проверенное. Теперь я смотрел на этот пирс и видел то, чего не разглядел с мостика «Фемиды». Корабли стояли тёмные. Не «экономили энергию», а как мёртвые: ни огней в иллюминаторах, ни ходовой подсветки, ни дежурных маяков — ничего. Из всех бортов жилым светом светилась лишь наша «Фемида» да ещё два-три судна у дальнего конца пирса. Остальные — десятки корпусов — висели у причальных стоек, как туши на крюках. Как будто стояли тут давно, и их некому было забрать.
Я в уме начал считать людей. Всех, кого мы видели за время на станции: посетители кафе, толстяк-хозяин, две официантки, Гоша, оператор, вышибала, девицы, Викентий. Со всеми аграриями и дальнобойщиками — человек семьдесят, ну, восемьдесят. Меньше сотни. На станции, у которой пирс забит кораблями так, что «Фемиде» едва нашлось место. Где экипажи всех этих судов? Команда даже маленькой баржи — это с десяток человек. Их должны были быть сотни. Но их не набиралось.
А потом я ещё раз вспомнил про банкомат. Терминал, который не имел права работать пустым — и работал. Списал деньги, отчитался о выдаче и пожелал хорошего дня. И в памяти всплыло то, о чём я слышал когда-то в прежней жизни — в новостях и потом ещё раз в клубе, от одного знакомого с сомнительной биографией: типа есть такая мошенническая схема. Банкомат не ломается. Его «правильно» настраивают. Специально, чтобы списывал со счёта и не выдавал наличные, а клиент потом бегал, разбирался, ждал «сотрудников банка в конце недели» — и тратил время. В той схеме бедолаге предлагали за хорошую комиссию решить вопрос возврата. Как был в нашем случае, я не знал, но догадывался, что схема надувательства примерно та же.
Я перевёл взгляд с пирса внутрь станции, вниз, на центральный коридор.
В этот момент по коридору, в направлении башни диспетчерской, быстро и слаженно двигалась группа: с десяток крепких бритоголовых парней. На них были одинаковые куртки с эмблемой службы безопасности станции, но носили они их так, как бандиты носят чужую форму, — небрежно, как нечто, не имеющее к ним отношения. А впереди, указывая дорогу, рысил наш старый знакомый дежурный оператор с шеей борца.
И пазл сложился целиком, до последнего кусочка. Мёртвые корабли у пирса. Пустые коридоры. Банкомат, сжирающий счета. Начальник станции, который молится и шепчет «они меня убьют». Станция «Сто первый километр» — место, куда не долетает закон и где никому не задают вопросов, — была не просто захудалой дырой. Она была ловушкой. Капканом на проезжих. И, судя по всему, все эти тёмные корабли у причальных стоек когда-то привезли сюда пассажиров, которые тоже зашли поесть «от пуза», и также прислоняли свои идентификационные браслеты к считывающему устройству банкомата.
Удачно Кнутов выбрал станцию.
За спиной Папа домурлыкал: «...девять девятьсот, десять. Всё сходится», — и хрустнул пачкой. Асклепия что-то спросила про свадебный бюджет. Внизу бритоголовые уже входили в башню.
— Ну, что ж, давайте поиграем, — усмехнулся я, глядя на приближающихся бандитов...
Глава 3
Дверь диспетчерской распахнулась от удара ноги — с грохотом, от которого Викентий Павлович нырнул под собственный стол с проворством человека, проделывавшего это упражнение не впервые.
В кабинет вошли бритоголовые. Не все десять — внутрь протиснулись семеро, считая старшего, остальные остались в проходе и на лестнице, что я отметил: пути отхода перекрыты.
Впереди шёл старший. Его невозможно было перепутать ни с кем: на полголовы выше остальных, череп выбрит до зеркального блеска и украшен татуировкой в виде паутины, расползающейся от затылка к ушам. Лицо у него было широкое, добродушное и совершенно жуткое — именно из-за добродушия. Так улыбаются люди, которым давно никто не отказывал. Куртка службы безопасности станции сидела на нём, как смокинг на медведе: формально надета, по существу — издевательство.
— Так, — протянул он, оглядывая кабинет: открытый сейф, пачки денег у Папы, меня у окна и торчащие из-под стола ботинки Викентия Павловича. — Интересное кино. Я прихожу, а тут касса нараспашку и незнакомые люди при деньгах. Вы кто такие будете, гости дорогие?
— Туристы. Любуемся достопримечательностями.
— Достопримечательностями, — повторил он и хмыкнул, кивая на сейф. — Вижу.
— Сейф у вас выдающийся, — согласился я. — Старинная работа. Мы как раз обсуждали с Викентием Павловичем его культурную ценность.
Бригадир перевёл взгляд на стол.
— Викеша, — позвал он ласково. — А ну, вылазь. Чего ты туда забился, как мышь за плинтус? Иди сюда, к нам. И объясни-ка дяде Грише, родной, на каком основании ты открыл сейф чужим людям.
Из-под стола донеслось неразборчивое, но категорически отрицательное.
— Викеша. Я два раза повторять не буду.
— Он занят, — вступился я. — У него инвентаризация.
Дядя Гриша посмотрел на меня внимательно. Я выдержал взгляд — это было нетрудно. После банкомата, мёртвого пирса и сложившегося в голове пазла во мне кипела злость такой чистоты и крепости, что её можно было разливать по бутылкам вместо водки с местной очисткой. Эта станция жрала людей, чьи корабли висели сейчас за окном тушами на крюках...
— Слышь, турист. Ты, я смотрю, из всех самый разговорчивый. Это хорошо. Разговорчивые дольше живут. Сейчас вы аккуратно кладёте денежки на стол, извиняетесь и идёте на свой кораблик. Касса станции — не банкомат, из неё ничего забирать нельзя.
— Забавно, что ты вспомнил про банкомат. Ваш банкомат как раз снял с нас десять тысяч. Мы просто восстановили баланс во вселенной.
— Банкомат, — дядя Гриша развёл руками с видом искреннего сочувствия, — техника старая. Сбоит. Бывает. Напиши заявление, сотрудники банка во всём разберутся.
— Сотрудники банка — это вон те ребята у тебя за спиной? Или другая смена?
Улыбка бригадира стала шире, и последнее добродушие из неё испарилось.
— А ты глазастый пацан. Это плохо. Глазастые живут как раз-таки недолго. Ну что, по-хорошему, я так понимаю, не получится?
— Почему же. По-хорошему — это вы сейчас разворачиваетесь, уходите и до конца дня делаете вид, что нас не существует. Мы заправляемся и улетаем. Всем хорошо.
— А деньги, что в руках у этого модроворота.
— Это мои деньги, — отрезал Папа, убрал пачку за пазуху и поднялся со стула.
Здесь надо остановиться и описать расстановку, потому что дальше всё происходило быстро, а хорошая драка заслуживает того, чтобы читатель понимал, кто где стоит. Кабинет Викентия Павловича был просторный, но захламлённый: посередине стол (под ним — директор), у стены сейф, у другой стены — высокий стеллаж с архивными коробками, между ними — кресла, тумба с графином и я. Папа стоял у сейфа. Асклепия — у двери, куда её оттеснили входящие, и на неё никто не обращал внимания, потому что все видели перед собой хрупкую миловидную девушку-андроида. Это, забегая вперёд, было их главной тактической ошибкой за вечер. Хотя нет — второй. Первой было прийти вообще.
— Ломайте их, — буднично распорядился дядя Гриша.
И началось.
Первый пошёл на Папу — и это было всё равно что пойти на бетонную стену с претензиями. Надо понимать одну вещь, которую бритоголовые понять не могли: мы прилетели с Новгорода-4, где гравитация вдвое выше стандартной. Когда живёшь при двойной тяжести, твоё тело привыкает считать, что всё на свете весит в два раза больше. А потом ты оказываешься там, где гравитация нормальная, и внезапно выясняется, что мир сделан из картона. Стулья ничего не весят. Двери открываются от щелчка. А люди... люди летают.
Первый полетел. Папа взял его одной рукой за отворот куртки, крякнул от неожиданности — по лицу было видно, что он рассчитывал на сопротивление, а его не оказалось, — и отправил товарища через кресло в угол, где тот сложился среди архивных папок и затих.
— Ишь ты, — с интересом заметил сержант, разглядывая собственную ладонь. — Лёгкие они тут какие.
Второй и третий попёрли на него вдвоём, уже без шапкозакидательства. Папа встретил их по всем правилам армейской школы: нырок под размашистый удар, короткий тычок в солнечное сплетение — второй сел на пол и стал увлечённо дышать, — разворот, блок предплечьем, и третий, получив встречный в челюсть, отъехал к стеллажу, гремя полками. Папа дрался без красоты и без лишних движений, как работают люди, которых учили не побеждать в турнирах, а заканчивать драку быстро, пока противник не понял, что она началась.
На меня пошли двое, и дядя Гриша третьим — неспешно, вразвалку: он явно привык, что основную работу делают подчинённые, а ему остаётся финальный аккорд.
И вот что я вам скажу про злость. Страх замедляет. Злость — если она правильная, выдержанная, настоянная на банкоматах, мёртвых кораблях и наглых улыбках — злость разгоняет. Время послушно растянулось, и вместо рапиры у меня были голые руки и двойная гравитация Новгорода-4 в мышцах.
Первый из моих ударил размашисто, справа. Я видел его кулак так отчётливо, словно тот летел сквозь сироп: успел рассмотреть сбитые костяшки, перстень и наколку на запястье. Я убрал голову — кулак прошёл мимо и увлёк хозяина за собой, — подхватил его движение ладонью под локоть и добавил ускорения. Противник пролетел мимо, врезался в тумбу и вместе с графином ушёл на пол. Графин разбился. Хозяин перстня — судя по звуку, тоже, как минимум частично.
Второй был осторожнее: двигался коротко, по-боксёрски, и пару ударов мне пришлось принять на предплечья. Я поймал паузу между его ударами — пауза была широкая, как ворота ангара, — и ударил сам. Один раз. Боксёр сделал шаг назад, посмотрел на меня с глубокой философской задумчивостью и прилёг возле кресла.
А в это время на заднем плане разворачивался третий фронт, и это был лучший фронт вечера.
Асклепия вела свою собственную войну. Воевать в лоб она не умела и не пыталась. Вместо этого она бегала, пищала, путалась под ногами и производила хаос в промышленных масштабах.
Одному из нападавших, разгонявшемуся в спину Папе, она элегантно подставила ножку — тот загремел на пол с разгона, проехался лицом по пластиковому покрытию и встретился лбом с сейфом. Сейф победил. А когда из прохода, оценив, что дело у своих не ладится, вломился ещё один, Асклепия встретила его метательной программой: настольный календарь Викентия Павловича, скоросшиватель, кружка с надписью «Лучшему директору» — подарок, как я понимаю, с большой долей иронии — и цветочный горшок с чахлым станционным фикусом. Горшок попал. Новоприбывший зашатался, и подоспевший Папа уложил его экономным коротким движением.
— Виктор Анатольевич, слева! — пищала она при этом, вращаясь вокруг драки, как спутник вокруг планеты. — Виктор Анатольевич, у него кастет! Берегите голову, она у вас единственная! Не подставляйте печень, я её только что пролечила!
— Не мешай, женщина! — рычал Папа. — И не лезь под руку!
— Я не мешаю, я ассистирую!
Её пытались ловить — дважды. Оба раза заканчивались одинаково: ловец хватал руками воздух, Асклепия выскальзывала с грацией существа, у которого время реакции измеряется миллисекундами, и убегала, а преследователь либо влетал в мебель, либо подворачивался под папин кулак. Она была не бойцом, а катастрофой с тоненьким голоском, и работала эта катастрофа исключительно на нашей стороне.
Оставался дядя Гриша. Бригадир, повидавший, как его бригада за полторы минуты сложилась в художественную композицию по углам кабинета, перестал улыбаться и пошёл на меня сам — и сразу стало понятно, почему именно он тут старший. Двигался он быстро и грамотно, бил коротко, и первый его удар я скорее угадал, чем увидел. Ушёл. Второй принял вскользь по плечу — плечо онемело даже сквозь новгородскую закалку, и это сказало о противнике больше, чем вся его татуировка.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
