Я потер виски. В кабинете стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечи. Дед Прохор мрачно сидел на лавке, дядя Олег стоял у окна, глядя в темноту. Дядя Поздей рассматривал свой кулак, а Прокоп так и стоял возле стеночки и не отсвечивал, видимо считая себя лишним.
– Мнишеки – это наша головная боль. Как они себя вели, пока меня не было? – уставился я на Прокопа.
Он мрачно усмехнулся.
– Тихо, княже. Как мыши под веником. Боятся. Пан воевода все о пощаде лепечет. Просится домой, клянется, что и думать забудет про Москву.
– А дочка его?
Лицо Прокопа тут же стало жестким.
– А вот дочка его… Марина… эта – змея. Молчит, смотрит волком, но не сломлена. Ждет. – Он понизил голос. – Поляки, что в Кремле остались, пытались к ней весточку передать, да мы поймали одного. Так что глаз да глаз за ними нужен.
Я кивнул. Ожидаемо. Эта пани еще доставит мне хлопот.
Тут в разговор вмешался дед Прохор. Он не смотрел на меня, а буравил взглядом столешницу, но я знал – его слова обращены ко мне.
– К Василию Шуйскому по утру пришли, – прохрипел он. – А он и мертв.
Он поднял на меня свои старые, внимательные глаза.
Я медленно кивнул, встречая его взгляд.
– Помер пес, да и черт с ним, – ответил я так же тихо. – Собаке собачья смерть. А что болтают… – я махнул рукой, – …так поболтают и перестанут. Мало ли о чем им еще болтать.
Тема была закрыта. Дядя Олег, стоявший у окна, лишь хмыкнул, не оборачиваясь.
Я посмотрел на деда.
– А Иезуиты? – спросил я. – Чернецы эти. Удалось из них что новое вытрясти? Что-нибудь, кроме тех имен, что Мнишек сдал?
На лице деда, до этого усталом и хмуром, впервые за вечер появилась странная усмешка. Смесь удивления и какой-то мрачной иронии.
– Удалось, Андрюша, – медленно проговорил он, будто пробуя слова на вкус. – Удалось. И ой много они наболтали…
Я подался вперед. Дядя Олег и Поздей с Прокопом, тоже напряглись.
– …Некоторые даже болтали, – дед понизил голос и инстинктивно покосился на закрытую дверь, – что царь наш… Дмитрий… не настоящий.
Глава 2
Дедовы слова повисли в густом воздухе кабинета. Тишина стала такой плотной, что, казалось, ее можно потрогать.
Дядя Олег, мгновение назад готовый к любому делу, застыл, будто ему в спину ткнули ножом. Дядя Поздей мрачно насупился, его кулаки, лежавшие на коленях, сжались так, что побелели костяшки. Один Прокоп, недвижно стоявший у стены, казалось, и ухом не повел. Его лицо не выражало ничего.
Первым тишину нарушил дядя Поздей. Он шумно сглотнул, и звук этот в тишине прозвучал оглушительно.
– Не… неужто правда? – прохрипел он, глядя не на деда, а куда-то в стол.
Все взгляды – тяжелый Олега, неподвижный Прокопа, удивленный деда – тут же впились в него. Он осмелился произнести это вслух.
Я поднял руку, пресекая готовый разразиться спор.
– Может, и врут, – сказал я ровно, хотя сердце стучало о ребра, как таран. – У Дмитрия мы уже не спросим, – я обвел их тяжелым взглядом. – Но мать его признала. Перед всей землей православной.
Я усмехнулся, но усмешка вышла злой и холодной.
– А коли и правда? – Я подался вперед, понижая голос. – Коли правда, то что ж получается? Что Василий Шуйский был прав? Что он не изменник, а правдорубец? И что это мы с вами за самозванца заступились? И это мы сейчас должны болтаться на виселице на Лобном месте?
– Кхм, – выдал дед.
– Так что, где теперь правда, а где ложь – и не разберешь. И нам разбираться в этом – гибель.
Я посмотрел на деда Прохора.
– Кто еще слышал это?
– Только палач, – глухо ответил дед. – Да тот не проболтается. Языка у него нет. Давненько вырвали, чтобы не болтал, – он хмыкнул…
– Хорошо, – кивнул я. Я медленно обвел взглядом свой ближний круг, мою единственную настоящую опору.
– Значит, так. – Я начал чеканить каждое слово. – То, что вы сейчас слышали, вы должны забыть. Будто и не было этого никогда.
Я видел, как они кивают. Понимают.
– Наша правда – другая. Царь Дмитрий Иоаннович был настоящий. Его признала мать, ему присягнула Москва. А Василий Шуйский – изменник и клятвопреступник. – Он же сам, сначала орал, что Дмитрий в Угличе убит, а потом признал его, когда выгодно стало. Целовал ему крест. А потом снова – «не настоящий». Как ему выгодно было, так и поворачивал.
Я ткнул пальцем в сторону.
– Так и здесь. Сказали они это, чтобы распрю между нами посеять. Чтобы мы сами друг другу в глотки вцепились, решая, кто настоящий, а кто нет.
– Верно говоришь, – пробасил дядя Олег, наконец оправившись от шока. – Смутьяны.
– Точно, – кивнул Поздей.
– Вот именно. А раз они смутьяны… да еще и знают то, чего знать никому не положено… – Я посмотрел на деда. – Деда. Они слишком много знают. И слишком много болтают. – Тихо их удавить. Всех. Сегодня же ночью. Чтобы и следа не осталось. Как и не было.
Дед Прохор молча, тяжело кивнул. Это был приговор.
– Это не всё, Андрюша, – глухо проговорил он, прерывая молчание.
У меня поднялась бровь вопросительно.
– Чтобы спасти свои шкуры, чернецы сдали всех, кого знали. А у них тут, в Москве, целое гнездо свито. Разные люди шепчут им о делах московских, да грамотки слали о том.
«Вот оно как» – промелькнуло в мыслях, ну что-то такое и должно было быть.
– И не одни ляхи, – продолжил дед, загибая мозолистые пальцы. – Купчишки, трое. Двое служилых. А что хуже всего, – он понизил голос, и от этого шепота у меня по спине пробежал мороз, – пара дьяков в приказах. Один в Посольском сидит, другой – в Разрядном.
Я стиснул зубы.
– А на закуску, – криво усмехнулся дед, – сдали троих соглядатаев крымского хана, что на Татарской слободе пригрелись.
Этого дядя Олег стерпеть уже не мог. Он вскочил на ноги, его лицо залила багровая краска. Рука инстинктивно дернулась к поясу.
– Предатели! – взревел он. – Продались ляхам да басурманам! Всех схватить! Нынче же! На кол посадить, прилюдно! Чтобы другим неповадно было!
– Тихо, дядя.
Мой голос прозвучал спокойно, но от этой тишины Олег замер. Я остановил его жестом.
– Перевешаешь ты этих, – медленно проговорил я, – а завтра пришлют новых. Неизвестных. А эти, – я усмехнулся, и усмешка эта, должно быть, выглядела жутко, – эти нам известны.
Я видел, как гнев на лице дяди Олега сменяется недоумением.
– Лучше известный соглядатай, чем неизвестный, – пояснил я, вставая из-за стола и подходя к нему. – Убьем их сейчас – и ослепнем. А так… мы точно знаем, кому враг верит. – Я обвел их всех тяжелым взглядом. – Значит, мы можем скармливать им то, что нужно нам. Пусть докладывают, что князь Старицкий слаб, что казна пуста, а войско ропщет. Пусть верят.
Я вернулся к столу.
– Никого не трогать, – отрезал я. – Присматривать будем, тихо, незаметно.
Дав с десяток секунд осмыслить сказанное мной, я продолжил.
– Теперь главное, – я прошелся по кабинету, останавливаясь перед столом. – Того, что мы вытрясли из Головина и Шуйских, сильно делу не поможет. А Шуйские деньги из вотчины когда еще будут и будут ли вообще. Мне нужны мои деньги.
Я посмотрел прямо на Прокопа.
– Возьмешь два десятка из моего полка, – приказал я. – Едешь в Старицу, якобы проведать жену.
Прокоп коротко кивнул.
– На месте, – я загнул палец, – первое: узнаешь, как там казаки, которых мы на работы отправили и справляется ли Степурин с ними. Второе: выяснишь, вернулся ли Илья с конями… и с теми, кого я с ним отослал.
Я сделал паузу и понизил голос, хотя в комнате и так не было никого, кто мог бы подслушать.
– И главное. Заберешь мою казну. Кажись там тысяч четырнадцать рублей, по сундукам.
Дядя Олег удивленно хмыкнул, услышав сумму, но промолчал.
– Так, что готовься, да отправляться завтра можешь после казни Петрушки, по пути коли где заночуешь рассказывай, что видел обо мне, дабы добрая молва шла.
– Сделаю княже, – ровным голосом ответил Прокоп.
– Все, – я махнул рукой. – Дел много. Расходитесь. Выполняйте.
Родные молча поднялись.
Дверь закрылась. Я остался один в тишине кабинета, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Все шестеренки были запущены.
Я подошел к окну и усмехнулся про себя, но усмешка вышла злой.
Какой же я был идиот.
Когда я только очнулся в этом мире, думал, что все будет просто. Зная историю, я представлял себя игроком, который легко обойдет все ловушки, зная, где они расставлены. Думал, достаточно будет свергнуть одного зарвавшегося самозванца, навести порядок, и вот она – благодарная Русь у моих ног.
Как же я ошибался.
Это была трясина. Топь.
Ты делаешь один твердый, как тебе кажется, шаг – и тебя тут же засасывает по колено. Ты пытаешься вытащить одну ногу, опираешься на вторую – и увязаешь еще глубже. Чем дальше идешь, тем больше погружаешься.
Ввязался в эту игру, и теперь она диктовала свои правила. Успевай только головой вертеть и думать, откуда прилетит.
Я только что, не моргнув глазом, отдал приказ тихо удавить семерых человек. Я вру боярам про «настоящего» царя, которого сам же считаю лжецом.
А враги? Они плодятся, как тараканы в теплой избе. Слухи о «воскресшем» Дмитрии. Интриги Романовых и Бельского. Крымские соглядатаи.
Солнце стояло уже высоко – близился обед.
«Хватит сидеть», – решил я.
Я поправил тяжелый кафтан и шагнул к двери.
– Дядя, – кивнул я Олегу, который тут же выпрямился, отлепившись от стены. – Со мной.
Мы вышли из царского дворца на свежий воздух. После тяжелых разговоров в кабинете Кремль, залитый ярким полуденным светом, казался другим. Он жил.
Вдоль стен мерным шагом ходили усиленные патрули стрельцов с бердышами на плечах.
Мимо нас, торопливо кланяясь, пробегали дьяки с охапками свитков. Челядь испуганно жалась к стенам, давая нам дорогу.
Мы пересекли Соборную площадь и подошли к массивным, отдельно стоящим воротам Патриаршего двора. Здесь, в отличие от царских палат, было тихо и чинно. У входа дремал сонный монах-привратник в черной рясе.
– Подожди здесь, – бросил я дяде.
Он недовольно крякнул – не любил он, когда я оставался один, – но промолчал, прислонившись к косяку ворот.
Монах, вскочив, испуганно захлопал глазами, узнав меня, и низко поклонился. Я, не дожидаясь, сам толкнул тяжелую дверь и вошел в сени Патриарших покоев.
Здесь, в Крестовой палате, было жарко и душно. В воздухе густо пахло ладаном, старыми книгами и лампадным маслом.
Сам Иов сидел на простой дубовой лавке. Он просто сидел, положив костлявые, покрытые старческими пятнами руки на посох, и, казалось, дремал. На нем была простая черная ряса и теплый клобук.
Услышав мои шаги, он медленно, со скрипом, повернул голову. Его глаза, выцветшие, но ясные, уставились на меня.
