Страница 4 из 9
Я прошел вперед, на свое место, ближе к алтарю. Встал прямо, не горбясь, но и не задирая носа. Перекрестился истово, широко.
Бояре, уже собравшиеся здесь – и Власьев, и Воротынский, и прочие, – косились на меня. Они видели мою сосредоточенность, мое спокойствие. Я чувствовал их взгляды спиной.
«Смотрите, – думал я, кладя поклон. – Смотрите и запоминайте. Я караю не по злобе. Я караю по закону. И Бог мне в этом судья».
Отстояв службу до конца, я приложился к кресту. На душе стало пусто и холодно, как в леднике. Все лишнее ушло.
Я вышел из собора на свет.
– Коня, – коротко бросил я.
Время пришло.
Красная площадь гудела. Это был не праздничный звон, а низкий, утробный гул огромного зверя, который ждет кормежки. Тысячи людей заполнили все пространство от собора Василия Блаженного до кремлевских стен. Народ висел на крышах, лепился к заборам, стоял плечом к плечу.
Я выехал из Спасских ворот верхом на Черныше. Рядом, стремя в стремя, ехал дядя Олег.
Мой взгляд сразу выцепил в этой людской каше островки порядка. Волынский свое дело знал туго. Жильцы и стрельцы, переодетые в простое платье, но с тяжелыми кулаками, стояли в толпе, разбивая ее на части, не давая собраться в единую волну. Любого кликушу, что вздумал бы сейчас крикнуть лишнее, задавили бы в зародыше.
Сам Волынский, стоявший у самого эшафота во главе оцепления, встретился со мной взглядом и едва заметно кивнул. Все под контролем.
Я остановил коня недалеко от Лобного места, так, чтобы меня видели все. Но прежде чем начать действо, я сделал знак рукой.
Из боковых ворот, под конвоем четверых моих старажей, вывели на коне Ежи Мнишека.
Воевода Сандомирский был жалок. От его былой спеси и бархатного лоска не осталось и следа. Он ехал затравленно, озираясь по сторонам. Увидев высокую свежеструганную виселицу, он побелел, как полотно. Он решил, что этот помост – для него.
– Сюда! – рявкнул я.
Сторожи подвели его коня.
– Смотри, пан воевода, – тихо, но отчетливо произнес я. – Смотри внимательно. Не отворачивайся.
Мнишек судорожно сглотнул, пытаясь что-то пролепетать. Его губы дрожали.
– Я… я не виновен, князь… Это ошибка…
– Молчи, – оборвал я его. – Ты хотел власти? Ты хотел посадить свою дочь на русский трон? Ты думал, что это игра?
Я указал нагайкой на пустую петлю, раскачивающуюся на ветру.
– Вот цена, которую платят самозванцы и их покровители на Руси. Смотри и запоминай, Ежи. Чтобы потом, когда вернешься к дочери, ты смог рассказать ей, что ждет тех, кто тянет руки к чужому.
Мнишек сжался в комок, не смея поднять глаз. Он понял, что сегодня не умрет, но этот страх останется с ним навсегда.
– Ведите вора! – скомандовал я.
Толпа выдохнула. На помост выволокли «царевича Петра».
Мой приказ исполнили в точности. Он был вымыт, его волосы расчесаны, на нем была чистая, белая, как первый снег, рубаха и новые порты. Он не выглядел страдальцем или мучеником. Он выглядел здоровым, крепким мужиком, который идет на смерть. И оттого его страх был виден еще отчетливее.
Он упал на колени, не в силах стоять, но палач рывком вздернул его на ноги.
Вперед вышел дьяк с развернутым свитком.
– Слушайте, люди православные! – его зычный голос покатился над площадью. – По указу Боярской Думы! Вор и разбойник! За то, что назвался именем несуществующим! За то, что жег села и губил души христианские! За воровство и самозванство! Приговорен к смертной казни через повешение!
Ни слова о царе Федоре. Ни слова о покойном Дмитрии. Просто вор, укравший чужое имя.
Толпа молчала. В этой тишине чувствовалось напряжение. Кто-то жалел «царевича», кто-то сомневался. Нужно было разбить этот ореол.
Я кивнул Елисею.
Тот, одетый в богатый кафтан, легко взбежал на помост. Он не стал читать бумаг. Он подошел к краю эшафота, упер руки в боки и оглядел толпу с веселой, злой усмешкой.
– Глядите, православные! – крикнул он, тыча пальцем в трясущегося Петра. – Глядите на того, кто посмел назваться царевичем! Да не просто царевичем, а сыном покойного царя Федора Иоанновича. Которому только дочку бог и даровал, а мы ее не уберегли, да во младенчестве померла она. На святое покусился Иуда!
Елисей сплюнул под ноги осужденному.
– Видели бы вы, как этот орел драпал! – его голос был полон презрения и издевки. – Как только мы подошли, он своих казачков, что ему поверили, бросил подыхать! Казну награбленную в охапку – и в кусты, как заяц!
По толпе пробежал смешок.
– А когда мы его за хвост из кустов вытащили, – продолжал Елисей, входя в раж, – так он в ногах валялся! Сапоги лизал! Не губите, – визжал, – я не виноват! Всех сдал, всех продал, лишь бы шкуру свою поганую спасти! Тьфу, срамота!
– Иуда! – крикнул кто-то из толпы. – Собака трусливая! – подхватили, с другой стороны.
Смех и презрение – страшное оружие. Толпа, готовая минуту назад сопереживать, теперь улюлюкала и свистела, глядя на жалкого труса. Елисей растоптал его, уничтожил еще до того, как петля коснулась шеи.
Петр, слыша этот свист, окончательно обмяк. Он повис на руках палача, мыча что-то нечленораздельное.
Я махнул рукой.
Палач, деловито и споро, накинул намыленную петлю. Удар ногой выбивая чурбачок у него из-под ног.
Тело дернулось, вытянулось струной и начало медленно раскачиваться.
Я смотрел на это холодно. Ни жалости, ни торжества. Просто выполненная работа. Грязная, но необходимая.
Повернув коня, я подъехал к Мнишеку. Тот сидел, вцепившись побелевшими пальцами в луку седла, и не мог оторвать взгляда от синеющего лица повешенного.
– Уведите его, – бросил я страже.
Я развернул Черныша прочь от Лобного места. За спиной ревела толпа, но этот рев уже не трогал меня. Дело было сделано. Вор висел, страх был повержен, а народ получил свою порцию кровавой справедливости.
Но, проезжая сквозь расступающиеся ряды стрельцов, я думал не о повешенном. В голове звучали слова Иова: «Собор должен быть праведным».
Для того чтобы сесть на трон и удержаться на нем, нужно нечто большее, чем удавка. Нужно Чудо. Нужен перст Божий, указывающий на избранника.
У Спасских ворот, уже в седлах, меня ждал Прокоп с двумя десятками верных бойцов. Они были готовы к броску в Старицу за моей казной. Кони переступали с ноги на ногу, отряд был собран и подтянут.
Прокоп, увидев меня, тронул коня навстречу.
– Все готово, княже. Выступаем немедля.
Я поднял руку, останавливая его.
– Погоди, Прокоп.
Он натянул поводья, вопросительно глядя на меня из-под мохнатых бровей.
– Деньги – это важно, – сказал я, подъезжая вплотную. – Без них мы никуда. Но мне нужно еще кое-что.
– Помнишь пещеру в каменоломнях? И воина святого, что мы там нашли?
– Как не помнить, – кивнул он, и в глазах его мелькнула тень суеверного уважения.
– Так вот. Зайдешь в мои личные покои, в оружейную. В ларце, что замком заперт, лежит его меч. Тот самый, что я себе оставил. Заберешь его. Обернешь в бархат, бережно, как величайшую святыню.
Прокоп кивнул, запоминая.
– А потом поезжай в монастырь. К Игумену. У него хранится книга – Псалтырь древний, что при воине был. Скажешь ему: князь зовет. Не просит – зовет. Пусть берет Писание, берет отца Феодора – того самого, что со мной из-за вил «бесовских» спорил, – и едут в Москву.
– Попов-то зачем тащить? – не выдержал Прокоп, скривившись. – С ними же мороки в дороге, медленно поедут, ныть будут…
– Пусть едут! – отрезал я жестко. – Пусть облачаются в лучшие ризы. И святыни эти – меч и книгу – везут торжественно, крестным ходом. Чтобы каждый встречный видел.
Я посмотрел на площадь, где все еще гудел народ, и снова перевел взгляд на своего верного слугу.
– Нам нужно, Прокоп, чтобы Собор увидел не только мою силу. Нам нужно, чтобы они увидели Божью волю. Чтобы поняли: не я власть беру, а сам Господь через древних святых меня благословляет. Понял?
Прокоп почесал в затылке, сдвинув шапку. Он был человеком простым, и все эти высокие материи ему были чужды, но чуйка у него была звериная. Он понял суть.
– Хитро, – крякнул он. – Ох и хитро, Андрей Володимирович.
– Именно, – кивнул я. – Скачи. И храни груз пуще глаза.
– Сделаю, – серьезно ответил он.
Прокоп развернул коня, гаркнул команду своим людям, и отряд рысью ушел в ворота, растворяясь в утренней суете.
Я вернулся в кабинет. Отдыхать было некогда. Пока одни вешают воров, а другие скачут за золотом, государство должно работать.
А государство – это бумага. Горы бумаги.
Я сел за массивный дубовый стол, который еще помнил локти Лжедмитрия, и позвонил в серебряный колокольчик.
Спустя пару минут дверь отворилась. На пороге возник Ян Бучинский. Ныне мой личный писарь, выглядел идеально: черный камзол застегнут на все пуговицы, манжеты белоснежные, в руках – стопка свитков и гусиные перья.
– Звал, князь? – он поклонился с европейской учтивостью.
– Звал, Ян. – Я кивнул на пустой край стола. – Неси.
– Что нести, государь?
– Челобитные, – вздохнул я. – Те, что писали на имя покойного Дмитрия, да и на имя Думы за последние недели. Все, что в Разрядном и Челобитном приказах пылится без ответа. Неси сюда. Хочу знать, чем народ дышит.
Бучинский удивленно вскинул брови, но спорить не стал. Через полчаса он вернулся, сгибаясь под тяжестью огромной кипы свитков.
– Вот, княже. Самые свежие. Дьяки говорят, руки не доходили разбирать.
– Разберем, – я взял верхний свиток, сломал сургуч. – Садись писать будешь. Коротко и по делу.
Мы погрузились в чтение. Это было погружение в самую гущу русской жизни – бестолковой, жестокой и местами смешной до колик.
– Вот, послушай, – хмыкнул я, разворачивая очередной лист, исписанный корявым почерком. – Посадский человек Ивашка бьет челом на жену свою, Акулину. Пишет: «Бьет меня смертным боем ухватом, за бороду таскает, и из дома в чем мать родила выгоняет». Просит унять бабу, ибо «сил мужских терпеть боле нет».
Бучинский, макнув перо в чернильницу, с трудом сдержал улыбку.
– И каков будет приказ?
– Пиши: «Ивашке выдать в приказе дубину казенную, дабы жену учил уму-разуму сам. А коли баба сильнее окажется – пусть в монастырь идет, раз с бабой сладить не может».
Ян быстро заскрипел пером, фиксируя решение.
Следующая челобитная была уже не смешной.
– От крестьян села Покровского, – прочитал я, и лицо мое помрачнело. – Жалуются на сына боярского Свиньина. Пишут: «Заморил совсем голодом, девок портит, а мужиков, кто слово поперек скажет, на привязь сажает и собаками травит. Третьего дня старосту насмерть запорол».
Я сжал бумагу в кулаке. Вот она, настоящая беда. Безнаказанность.
– Пиши, Ян. – Голос мой стал жестким. – «В село Покровское послать десяток стрельцов и подьячего проверить. Коли правда – Свиньина в Москву, на суд. Село отписать в казну до выяснения». И пометь себе: проследить, чтобы не откупился.
Мы работали еще час. Челобитные шли потоком. Купец жаловался на разбойников под Тулой, которые «обоз отбили и людишек в болоте утопили».
Какой-то юродивый требовал «царской грамоты на право пророчествовать», иначе грозил мором и гладом.
– А вот это занятно, – я развернул свиток дорогой бумаги.
– Боярский сын Засекин бьет челом на соседа своего, князя Волконского. Судятся за межу уже третий год. Засекин пишет, что Кочергин «колдовством» межевой камень по ночам передвигает. Якобы видел, как тот «обратившись в вепря дикого, землю рылом пахал, межу сдвигая».
Бучинский прыснул в кулак.
– В вепря?
– Вот и я думаю, – усмехнулся я. – Пиши: «Обоим дурням выписать штраф по два рубля в казну за то, что государевых людей бреднями отвлекают. Межевой камень поставить на место, и пусть дьяк печать поставит. Кто тронет – тому руку отсечь».
Я отбросил свиток. Голова шла кругом, но картина складывалась. Страна жила. Воровала, дралась, судилась, верила в чертовщину и надеялась на царя-батюшку, который придет и рассудит. И сейчас этим «батюшкой» был я.
