— Спасибо, конечно, — серьёзно сказал я. — Не ожидал такой щедрости.
— Это не щедрость. С выродками разбирайтесь сами...
— Кто это такие?
— Те, что резали народ на станции, когда вы прилетели, — ответил Седой, параллельно отдавая приказы своим людям, чтобы те поторапливались, покидая диспетчерскую. — Вы их не перепутаете...
— Учту, — сказал я. И это была чистая правда. Учёл. Но это уже совсем другая история.
Седой кивнул — коротко, как ставят точку, — и повернулся к своим:
— Уходим. Все. Раненых — на себе. Бывшего босса не трогать, пусть отдыхает. И чтоб ни одного выстрела, поняли? У кого зачешется палец — оторву лично.
Бандиты потянулись к выходу — без споров, но и без воодушевления, как уходят люди, у которых разом отняли и хозяина, и смысл, и охоту воевать. Дёрганый напоследок оглянулся на спящего Бульдога, сплюнул ему под щёку и буркнул, что за такого и впрямь руки марать западло.
Дверь диспетчерской закрылась за последним бандитом, и в башне снова стало тихо. Только гудела вентиляция, мигал аварийный плафон да мирно похрапывал на полу человек, которого ещё час назад боялся весь сектор.
Викентий Павлович, всё ещё не до конца веривший, что его не убили, осторожно подобрался ближе и встал рядом, разглядывая спящего Бульдога с опасливым любопытством — как смотрят в зоопарке на тигра за надёжным стеклом.
— Они правда ушли? — шёпотом спросил он. — Совсем?
— Эти — совсем.
В этот момент ожил браслет, и в эфир ворвался голос, от которого мне сразу сделалось и тепло, и слегка боязно.
— ВАСИЛЬКОВ! — гремел Папа так, что Викентий вздрогнул. — Ты живой там?! Что молчишь?! Если ты опять во что-то вляпался — я тебя сам прибью, понял?! Отвечай!
Я улыбнулся. Честное слово, в первый раз за этот бесконечное утро — по-настоящему, без всякого холода в животе.
— Живой, сержант, — сказал я в браслет. — Живее всех живых. Выходите на пирс, но по противнику огонь не открывайте.
Пауза.
— Чего? — недоверчиво переспросил Папа.
— Бандосов, грузящихся на корабли увидите — не стреляйте. У меня с ними договор.
— Мне кажется, что ты и с сатаной, если надо, договоришься, — через некоторое время буркнул Папа...
Глава 2
Папин смех ещё перекатывался под низким потолком диспетчерской — тот самый редкий, настоящий, от которого подрагивали стрелки на мёртвых приборах и приплясывал аварийный плафон, — а я уже слушал не его, а станцию. И станция мне не нравилась.
Есть у меня скверное свойство — портить хорошие минуты прежде, чем они кончатся сами. А минута была заслуженная: мы взяли Бульдога, остались живы, гроза сектора мирно посапывал у наших ног. В этот момент я сам себе напомнил что приключение ещё не закончено. Где-то в железных кишках «Сто первого километра», дорезали тех, кто не успел запереться.
— Папа, — сказал я.
Этого хватило. Хороший командир слышит не слова, а то, каким голосом они сказаны; а Папа, что бы он про себя ни ворчал, был командир хороший. Смех осел, золотой зуб спрятался за губу, и передо мной снова стоял старший сержант Рычков — недовольный заранее, ещё не зная чем, по одной моей физиономии.
— Ну? — сказал он.
— Приемник Бульдога, когда уходил, обмолвился, — сказал я. — Про то, что на станции остались какие-то беспредельщики, которых он даже не стал забирать с собой.
Толик перестал ухмыляться. Капеллан, до того мирно опиравшийся на винтовку, как на посох, чуть выпрямился. А Мэри всего лишь повела плечом, и погасший было штык её винтовки снова налился тусклым фиолетовым светом.
— Сколько их? — спросил Папа.
— Не знаю..
Папа подумал — коротко, потому что думать долго над очевидным считал баловством и пустой тратой казённого пайка.
— Викентий Палыч, — позвал он, не оборачиваясь к директору. — Где у тебя на станции народ живой? Если остался.
Викентий Павлович, всё это время топтавшийся рядом со счастливым и виноватым видом человека, не привыкшего к похвале, разом перестал быть счастливым.
— Так... Нижний ярус, — сказал он, и голос у него сел. — Ещё жилой сектор и модуль для персонала. Там… там они… — Он осёкся и поднял на меня глаза, совсем растерянные. — Александр Иванович. Если они туда доберутся…
Договаривать он не стал. И правильно сделал: иные вещи, сказанные вслух, имеют скверную привычку сбываться.
— Значит, нам вниз, — сказал я. И мы побежали.
О том, что мы видели по дороге, рассказывать не буду — незачем: ни красоты в нём нет, ни смысла. К этому часу «Сто первый километр» перестал быть заправкой и сделался чем-то, чему я и названия не подобрал, — и страшнее всего была не жестокость, а тщательность. Выродки не громили. Выродки работали — спокойно, без спешки, с той въедливой аккуратностью, с какой мастеровой подгоняет дверцу к шкафу. Времени у них было вдоволь, и от этого удовольствие они явно растягивали.
Мэри, как всегда, шла первой — не из удали, а по расчёту: то, чего не успевал заметить я, она замечала прежде, чем оно становилось бедой. За ней протискивался Кроха, занимавший коридор почти целиком. Мы с Папой посередине. Капеллан с Толиком прикрывали тыл. Рядом со старшим сержантом семенила Асклепия, которую я сначала едва не отправил на «Фемиду». Не отправил: во-первых, всё равно увязалась бы следом за своим суженым; во-вторых, медик мог понадобиться раньше, чем хотелось об этом думать.
Браслет на запястье ожил голосом полковника Кнутова — сухим и спокойным, как у человека, который повидал слишком много, чтобы его повышать.
— Васильков, я тут гляжу на сканер, пока вы там таскаетесь по закоулкам. Имей в виду: времени у тебя минут двадцать–двадцать пять, и то если повезёт. На радаре метка десантного шаттла, хоть и переделанного под гражданский транспорт. Но, такие сигнатуры ни с чем другим не спутаешь... В общем, идёт на большой скорости в нашу сторону.
— А что с «Бонни» и «Клайдом»? — уточнил я.
— Эти уже далеко. Возвращаться вроде как не собираются, — последовал ответ полковника.
Хоть здесь повезло. Что касаемо шаттла. Судя по всему, это был Филин. Во-первых, время совпадало, если не считать, что он опоздал на час. А во-вторых, кто ещё мог лететь на задание на десантном челноке, хотя капитан и божился, что прилетит на гражданском корабле. Значит, надо решать вопрос до его прибытия. По хорошему, надо бы бросить всё и бежать к «Фемиде», но я и мои друзья не могли оставить станцию на растерзание оставшихся ублюдков. Чтобы они вырезали оставшихся людей. Это было невозможно.
— Понял, господин полковник. Грейте машину. Управимся — побежим, и побежим резво.
— Я-то грею, — проворчал Кнутов в ухо. — Ты сам там не застрянь. Геройствовать будешь на пенсии, в кресле, перед внуками.
Полковник знал цену геройству — живой глаз да механическая рука. Я не спорил: выбора нам сегодня не оставили...
Их мы услышали раньше, чем увидели, — и это, пожалуй, было хуже всего.
Сперва донёсся крик. Короткий, оборванный на середине, из-за поворота, — от такого крика всё внутри сворачивается в холодный кулак и сидит там, не разжимаясь. А следом — смех. Вот его спутать было нельзя ни с чем: высокий, дёрганый, захлёбывающийся, он и впрямь походил на хохот гиены — той самой твари, что смеётся не от веселья, а потому, что иначе попросту не умеет.
Мэри подняла руку. Мы встали все разом, без команды.
За поворотом открылся жилой отсек — короткий коридор, ряд дверей, глухой тупик в торце. У одной из дверей, наполовину вскрытой чем-то тяжёлым, возились трое. Считать их, как и обещал Седой, нужды не было: выродков видать сразу — не по оружию, а по тому, как они двигаются. Не как солдаты. Не как бандиты. А как нелюди, которым весело.
А чуть поодаль, привалившись плечом к переборке и наблюдая за работой своих с ленцой ценителя, стоял их главный.
Жилистый. Дёрганый. С гребнем на бритой голове. Левая щека жила у него отдельной, нехорошей жизнью — кривилась сама собой, будто под кожей засело что-то чужое и очень злое. В руке — длинный тесак, в каком нет ни тактического толку, ни смысла, один: чтобы боялись. И я снова признал правоту Седого: этому хотелось крови больше, чем денег. Деньги надолго не растянешь. А чужой крик — сколько угодно.
— Этот, что ли? — тихо выдохнул мне в спину Толик, и впервые на моей памяти в голосе его не было ни грамма обычного балагурства.
— Похоже, — кивнул я.
И Бич, словно расслышав сквозь чужой стон это короткое слово, неторопливо повернул к нам голову.
Дальше всё случилось быстро — как оно всегда и случается, то, что по-настоящему страшно.
Бич нас увидел и конечно не испугался. Вот это и было хуже всего. Нормальный человек, наткнувшись в тесном коридоре на громаду Крохи, или на лысого Папу и на женщину с горящим штыком, делает шаг назад — инстинкт, ничего личного. Бич сделал шаг вперёд. И расплылся в улыбке — широко, во весь рот, и левая щека заплясала пуще прежнего.
— Гости, — пропел он тонким, тянущим голоском, от которого по спине продирало холодом. — Мальчики, к нам гости. А я-то уж заскучал.
— Брось железку, — ровно сказал Папа. — И падай на пол. Лицом вниз. Один раз говорю.
Бич засмеялся — и кинулся. Не на нас, а вбок, к той самой полувскрытой двери, за которой кто-то был. Драка его не занимала вовсе; тот, кто вжался сейчас в темноту за дверью, стоил в его глазах больше всех нас, вместе взятых.
Выродки прыгнули наперерез — все трое разом, заслоняя хозяина собой, и коридор мгновенно сделался тесным.
Первого встретил Кроха — встретил так, как встречает лавину гора: то есть никак, попросту не сдвинувшись с места. Выродок налетел, отлетел, налетел снова — и огромная ладонь Крохи, коротко и без злобы, впечатала его в переборку; тот сполз по ней и остался сидеть, потеряв интерес к происходящему. Второго принял на себя Папа — коротко, чисто, без единого лишнего движения; так бьют не в драке, где есть азарт, а на работе, где есть только результат. Третий же проскользнул мимо них ко мне, и я шагнул навстречу, перехватил занесённую руку на сервоприводе двухсотого, и мы закружились в тесноте отсека, мешая друг другу, и всё это время краем глаза, упрямо одним краем, я ловил, как их главарь уходит к двери.
— Мэри! — крикнул я не своим голосом. — Не дай ему уйти!
Но Мэри уже шла — и про эти несколько секунд я потом, сколько ни прокручивал их в памяти, так и не сумел разложить на отдельные движения. Они не раскладывались. Это было одно цельное действие, страшное и красивое разом, без зазоров и пауз.
Бич почти добрался. Рука с тесаком уже нырнула в щель двери, в темноту, туда, где кто-то живой вжался в угол и от страха перестал дышать. И ровно между ним и этой темнотой возникла Мэри. Откуда — я так и не понял; только что её там не было, и вот она есть, словно собралась из синего света собственного штыка. Бич рубанул — наотмашь, со всей дури, тем ударом, что разваливает человека от плеча. Мэри не отшатнулась. Мэри качнулась — на ладонь, ровно настолько, чтобы лезвие прошло мимо, — и тут же шагнула внутрь, под руку, вплотную, грудь в грудь, как не дерутся. Как танцуют.
Бич ещё успел удивиться. Дёрганая щека его дрогнула в последний раз — не злобно, а растерянно, почти по-детски, будто он искренне не понимал, как же это так вышло, ведь весело-то было ему. А потом плазменный штык вошёл ему под рёбра, снизу вверх, коротко, без замаха, — и весь его дёрганый, поющий, гиений хохот оборвался на тихом, удивлённом выдохе.
Мэри придержала его за плечо — почти бережно, чтобы не завалился на дверь, за которой прятался живой, — и опустила на пол. Выпрямилась. Штык шипел и дымился.
— Интересно, — сказала она.
И это было всё, что она сказала. Да, по совести, больше тут и говорить было нечего.
Остальных, рассеянных по модулю бандитов, мы тоже домотали быстро — без хозяина выродки разом сделались тем, чем были на самом деле: горсткой опасных, но растерянных людей, у которых отняли того, кто превращал их свору в стаю. Двоих прибрал Кроха, ещё одного — Папа с Толиком на пару, а двое сунулись было бежать и налетели прямиком на Капеллана, который как раз неспешно договаривал что-то своё, прерванное.
— «Не убоишься ужасов в ночи», — сообщил он, аккуратно опуская первого прикладом на пол. — Псалом девяностый. Если среди вас найдутся грамотные — рекомендую на досуге.
Грамотных среди них не нашлось, и второго он уложил рядом с первым уже без библиографических ссылок.
Толик, отдуваясь, оглядел отсек и вынес вердикт:
— Вот теперь, я считаю, работали слаженно. А то всё бегаем, бегаем, а толку с гулькин нос.
— Толку с тебя будет, если откроешь дверь, — отозвался Папа. — Там люди. Если мы тут с тобой языками молоть закончили.
Дверь открыли. За ней, в темноте отсека, обнаружилось человек десять — притихших, серых, вжавшихся друг в друга так, что не разобрать было, где кончается один и начинается другой. Ближе всех к выходу, заслонив остальных одной безоружной рукой, стояла немолодая женщина, а рядом с ней — девочка лет двенадцати, и обе они смотрели на нас, ещё не решаясь поверить, что мы — не продолжение кошмара, а, против всякого ожидания, его конец...
Асклепия тем временем уже перепархивала от одного спасённого к другому — щупала запястья, заглядывала в глаза, приговаривала вполголоса что-то медицинское и ласковое; и под этот ровный воркующий говорок люди понемногу оживали, начинали дышать и плакать, что в их положении, доложу я вам, было первейшим признаком выздоровления.
— Живы? — спросила Мэри, подходя.
— Напуганы, — отозвалась Асклепия, не отрываясь от дела. — А это, Мария, лечится временем и тёплым питьём. Один порез нашёлся, неглубокий, я обработала. Остальное — нервы. — Она вскинула на сержанта ясные, бессовестно невинные глаза.
— Мария, — хмыкнул Рычков, услышав непривычное имя, но тут же осёкся под холодным взглядом Кровавой Мэри, которая тоже, надо признать, ещё не переварила своё же имя, произнесённое Асклепией.
— А вот у вас, Виктора Анатольевич, между прочим, до сих пор давление сто сорок, — покачала головой на Папу, Асклепия. — Я ведь помню. Мы с вами уговаривались поговорить об этом после боя.
— Так бой ещё не кончился, — буркнул Папа суше, чем стоило бы.
— Кончился, — кротко возразила Ася. — Я же не дура. Вы мне на свадьбе живым и здоровым нужны.
Уши у сержанта Рычкова — человека, которого на моей памяти не брали ни пуля, ни начальство, — отчётливо порозовели. Я благоразумно сделал вид, что разглядываю потолок.
А потом глянул на браслет — и стало не до потолка. Время на таймере поджимало нагло, в открытую.
— Как там у нас дела, господин полковник?
— Двенадцать минут, — ответил Кнутов так быстро, словно и не отключался. — Десантный шаттл на подлёте. Васильков, Рычков шевелите поршнями! Я вас что вечно ждать буду? Сейчас улечу.
Оставалось последнее — только теперь к этому «последнему» добавился спящий наверху в диспетчерской подарок для Филина.
— Наверх, быстро, — сказал я. — К Викентию. И — домой.
Бульдог спал всё так же сладко. За то время, что нас не было, он не сдвинулся ни на палец — лежал, уткнувшись щекой в палубу, и посапывал так по-домашнему, что Толик, переступив порог диспетчерской, аж рассмеялся.
— Это и есть гроза нижних ярусов столицы? — Он наклонился, разглядывая спящего с почти научным любопытством. — Слышь, Санёк. А ещё и пузыри начал пускать. Чисто как все большие начальники.
— Близко не наклоняйся, — посоветовал Папа. — Снотворное снотворным, а зубы у него и во сне при нём. Вяжем.
И вязали мы его на совесть. Я снял с пояса те самые магнитные браслеты, которыми час назад приковали к полу меня самого; их вернул мне человек Седого, когда мы ударили по рукам. Хорошая всё-таки штука на свете — симметрия. Браслеты сошлись на толстых запястьях Бульдога с уютным, почти домашним щелчком. Получился аккуратный, увесистый, мерно похрапывающий свёрток, какой не стыдно предъявить любой полиции в этой части галактики.
— А будить будем? — деловито осведомился Толик. — А то неловко выходит. Спит человек, даже не попрощался.
— Пусть спит, — сказал я. — Проснётся в камере.
Кроха и Толик взяли спящего и поволокли вниз на пирс. Бульдог был подарком капитану Филину, который вот-вот должен прибыть на станцию. Подарок я уже упаковал и перевязал ленточкой. Я капитану даже немножко завидовал. Самую малость.
«Фемида» ждала нас гудящими прогретыми дюзами, с откинутым трапом, и Кнутов из окна рубки люке уже махал нам механической рукой так выразительно, что слова делались излишни: ещё минута — и улетит из принципа, чтоб неповадно было опаздывать.
— Я остаюсь, Александр Иванович, — то ли подтвердил, то ли уточнял у меня Викентий, всё это время семенивший рядом. — Как и условились? Кто-то должен встретить полицию и рассказать всё по порядку, с самого начала. Иначе ваш капитан спустится, увидит гору связанных бандитов да десяток перепуганных свидетелей — и повяжет всех подряд, не разбирая. — Он улыбнулся слабо, но твёрдо. — А я тут, как-никак, директор. Меня выслушают.
— Вас арестуют, — сказал я прямо, потому что врать ему было бы хуже всего. — Вы это понимаете?
— Понимаю. Потому и остаюсь. — Он повёл плечом, будто сбрасывал что-то тяжёлое, что таскал на себе годами. — Набегался, я Александр Иванович. Хватит с меня. — И, помолчав, добавил совсем тихо: — Вы мне адвокатов обещали. Хороших.
