Неаполь – райский цветок. Последнее приключение моей жизни.
Вокзал Неаполя встретил Ардашева шумом, паровозным паром и толпой, состоящей из пассажиров и местных жителей, отличавшихся от приезжих весьма своеобразными шляпами с широкими и давно не чищенными полями. Внешне неаполитанцы выглядели одинаково: загорелые лица, чёрные усы и плохо выбритые подбородки. Словом, с аккуратностью они не особенно дружили.
Не успел Ардашев осмотреться, как носильщик в синей рабочей блузе выхватил у Клима чемодан и, что-то лопоча, повёл за собой.
На привокзальной площади к ним подскочил извозчик в цилиндре и сюртуке и, указывая на видавший виды открытый экипаж, осведомился:
– Signorе, hotel?
– Отель «Бристоль», – коротко бросил Клим, и кучер, услышав название престижной гостиницы, склонил голову в почтительном поклоне. Артельщик получил монету, и коляска влилась в пёстрый поток улицы, состоящей из корриколо, кабриолетов, лакированных карет и возов, гружённых тюками с соломой.
Экипаж с трудом пробирался сквозь хаос площади Гарибальди, где волновалось и кипело людское море из торговцев, нищих, солдат и лаццарони – праздношатающихся, не обременявших себя работой зевак. Грохот железных ободьев по брусчатке тонул в многоголосом гвалте обывателей.
Но вот возница хлестнул лошадей, и экипаж вырвался из людской сутолоки, вывернув на широкий, прямой как «петербургская першпектива», проспект. Новая картина открылась внезапно, оставив пёструю толпу позади. Здесь, на Корсо Умберто I, как гордо пояснил кучер, указав кнутом вперёд и бросив короткое «Реттифило!»[5], текла совсем иная жизнь.
Высокие, строгие четырёхэтажные здания в едином стиле выстроились в безупречные ряды, как солдаты на параде. Их первые этажи занимали витрины дорогих магазинов, банковских контор и респектабельных кафе, за столиками которых сидели господа в котелках, читая газеты. По широким тротуарам неспешно прогуливались дамы с кружевными парасолями. Ардашев, привыкший видеть в архитектуре волю и замысел власти, безошибочно понял: этот проспект прорубили сквозь живое тело старого города. Он являлся демонстрацией силы новой, объединённой Италии, пытавшейся навести порядок в своём самом буйном и непокорном крае.
Вдруг прямо перед глазами мелькнула солидная вывеска: Banco di Napoli[6].
– Аррэтэ иси![7] – бросил Клим извозчику по-французски, и тот, натянув вожжи, послушно остановился.
Тяжёлая дверь со стеклом пропустила иностранца в банковскую залу. Гулявшее под высоким потолком эхо шагов по мрамору стихло, когда он подошёл к свободному окошку.
Клим выложил на полированный барьер несколько золотых наполеондоров. Они легли на тёмное дерево с мягким, но узнаваемым стуком, заставившим господина с тонкими усиками оторваться от бумаг.
– Bonjour, monsieur[8], – начал Ардашев по-французски. Его голос звучал ровно и уверенно. – Я хотел бы обменять это на местные деньги.
Клерк наклонился, и его глаза за стёклами очков заблестели.
– Bonjour, monsieur, – ответил он на безупречном французском, лишь с лёгкой, певучей интонацией, выдававшей в нём итальянца. Он взял одну монету, повертел её в тонких пальцах. – А-а, наполеондоры! Великолепная чеканка… Вы знаете, месье, благодаря нашему Латинскому валютному союзу ваш франк и наша лира – почти одно и то же. Но за такое золото мы всегда даём чуть больше официального паритета. Оно того стоит.
Ардашев лишь сдержанно кивнул, ожидая выплаты. Тот, сухо щёлкнув деревянными костяшками, уже шелестел пачкой новеньких хрустящих банкнот.
– Ваша сумма, месье. Свежие билеты Банка Италии, – произнёс он и с приятным звоном выложил на стойку несколько монет. – И сдача: пять лир – у нас такую монету зовут «скудо» – и мелочь на размен. – Он поднял глаза. – Что-нибудь ещё, месье?
– Пожалуй, нет, – покачал головой Клим, убирая деньги в портмоне от Hermès, чья седельная строчка бросалась в глаза даже издали.
Экипаж вновь продолжил путь. Показная роскошь Реттифило длилась недолго. Миновав площадь с помпезным зданием Биржи, коляска свернула и начала подъём. Город снова менял лицо. Прямые линии исчезли. Улицы сузились и поползли вверх, извиваясь по склону холма. Лошадь тяжело задышала, замедлив шаг. Здесь уже не было блеска центрального проспекта.
Фасады домов, высокие и обшарпанные, хранили память об испанском владычестве: тёмный камень, кованые решётки на нижних этажах и обязательные балконы. Из распахнутых настежь дверей цирюлен доносились обрывки разговоров, а из тёмных прохладных лавок пахло овечьим сыром и пряностями. Над головой тянулись бесконечные гирлянды белья, трепетавшего на ветру, словно флаги неизвестных государств. Из окон долетали звуки песен, звон посуды и женские голоса.
На одном из перекрёстков Клим увидел сценку, заставившую его невольно усмехнуться. У обочины стояла коза, которую хозяин спокойно доил прямо на тротуаре. Как только кувшин наполнился, женщина с четвёртого этажа спустила на верёвке корзинку с деньгами, куда хозяин и поставил кувшин со свежим молоком. После чего плетёнка плавно поползла вверх.
За коляской, азартно крича, неслась стайка босоногих мальчишек, надеявшихся на монетку от богатого иностранца. Эта картина – яркая, живая, полная движения и звуков – сильно отличалась от чинной респектабельности Петербурга, Вены или Парижа.
Если упомянутые столицы являлись воплощением порядка и выверенной геометрии, то Неаполь предстал бурлящим хаосом. Город жил по непонятным иностранцу законам, являя собой никогда не заканчивающееся зрелище, переходящее из комедии в драму. Одна из трагедий разыгралась прямо перед глазами проезжающих экипажей. Два неаполитанца бились на ножах в окружении зевак, а полицейский, стоявший неподалёку, не торопился разнимать их, ожидая скорого ареста победителя.
Чем выше взбирался экипаж, тем тише становился гул большого города, оставшегося внизу. Верхушки каштанов уже покачивались от солёного ветра с побережья. И вот после очередного поворота перед Ардашевым открылось то, ради чего богатые иностранцы и ехали в Неаполь.
Коляска выехала на широкую панорамную дорогу – Корсо Витторио Эмануэле. Слева, сколько хватало глаз, расстилалась захватывающая дух картина: лоскутное одеяло крыш старого города, сбегающее уступами к синей глади залива, порт с мачтами кораблей и замыкавший горизонт Везувий. Ветер донёс лёгкий запах серы – вечное, зловещее дыхание вулкана. Под его пеплом уже второе тысячелетие спали Помпеи.
Наконец показался отель, и экипаж поравнялся с вывеской Grand Hôtel Bristol. Оставив извозчику несколько лир сверх положенного, Ардашев сошёл на тротуар. Носильщик появился мгновенно. Подхватив чемодан, он поспешил вслед за гостем.
Дипломат ступил в просторный и прохладный вестибюль. На мраморном полу отражались пальмы в кадках и силуэты глубоких кресел. За полированной стойкой возвышался портье – худощавый мужчина средних лет в безупречно сидящем сюртуке, с нафиксатуаренными усами и непроницаемым лицом профессионала, много видевшего на своём веку, но не привыкшего об этом рассказывать. Он оторвал взгляд от ключей, висевших в настенном застеклённом шкафчике, и посмотрел на гостя.
– Добрый день, месье, – обратился Клим, кладя перчатки на стойку. – Мне нужен номер. Тихий, с хорошим видом.
– Конечно, месье, – портье слегка склонил голову, поясняя по-французски. – У нас есть уютная комната с балконом, выходящим на залив.
– Прекрасно.
– Но она обойдётся вам в восемнадцать лир в сутки.
– Меня это вполне устраивает.
– Отлично. Сколько дней вы собираетесь у нас провести?
– Пока не знаю точно, но готов оплатить неделю. В случае необходимости – продлю.
– С вас сто двадцать шесть лир.
Клим открыл портмоне и, выложив сто пятьдесят лир, сказал:
– Сдачи не надо. Я бы хотел отдать в стирку и глажку часть вещей.
– Без затруднений. Просто положите их в корзину для белья, что в ванной комнате. Горничная заберёт.
– Великолепно.
– Если желаете, то можете включить в стоимость ежедневное обслуживание: коридорный будет приносить свежие газеты, чай, кофе или еду из ресторана. Это обойдётся вам ещё полторы лиры в сутки. Счёт выставляется при отъезде.
– Пожалуй, это было бы неплохо.
– Что ж, тогда прошу вас выполнить небольшие формальности.
– Безусловно.
Ардашев подал паспорт и расписался в гостевой книге. Носильщик, подхватив чемодан, проводил иностранца на второй этаж.
Пройдя по длинному коридору, лакей остановился у семнадцатого номера. Ключ повернулся дважды, и Клим шагнул в комнату.
Наборный паркет был укрыт ковром, а в центре стояла широкая кровать из ореха с высоким резным изголовьем и белоснежным бельём. Напротив неё – платяной шкаф с зеркальной дверью в полный рост. Справа от входа, у стены, расположился письменный стол с чернильным прибором и стопкой бумаги с тиснёным названием отеля. Рядом – пара глубоких кожаных кресел.
Ардашев машинально потянулся к стене и щёлкнул выключателем. Под высоким потолком тотчас вспыхнули три матовых плафона в виде нераскрывшихся бутонов лилий на бронзовых рожках люстры. Никакого шипения и запаха газа – только чистый, ровный свет электричества, последняя дань моде и комфорту – удобство, доступное постояльцам «Бристоля».
Вся эта респектабельная тишина оказалась отгороженной от внешнего мира бархатными шторами.
Поставив чемодан на специальную подставку, лакей проследовал к окну. Одним уверенным движением он раздвинул шторы, а затем распахнул стеклянные двери на балкон. Комнату тотчас наполнили яркий свет и солёный морской воздух.
Клим шагнул наружу – и обомлел. Перед ним, насколько хватало глаз, простиралась чаша Неаполитанского залива. Далеко внизу, как на ладони, лежал город с его путаницей крыш и узких улочек. А слева, в четырнадцати верстах, возвышался величественный и спокойный Везувий с белым пёрышком дыма над усечённой вершиной. Прямо под ним, у самой подошвы, широкой каймой расположились белые домики вилл и селений. А ещё дальше – в морской синеве темнел скалистый остров Капри.
Ардашев на мгновение оторвался от созерцания, достал из жилетного кармана монету и протянул её носильщику. Тот тихо исчез, притворив за собой дверь.
Особый шик номеру придавала salle de bain – ванная комната. Там, на сверкающем кафельном полу, стояла фаянсовая раковина с никелированными кранами для горячей и холодной воды и чугунная ванна на изогнутых львиных лапах. Для дипломата, привыкшего к удобствам, это было нормой, но для многих путешественников такая приватная роскошь казалась ещё диковинкой.
Номер оказался именно таким, как он любил: комфортным, но без показных излишеств. Здесь можно было и работать, и отдыхать, оставаясь наедине с мыслями.
Клим вышел на балкон и закурил папиросу, глядя на тающий дым. Расставание с Вероникой в Ницце, бессонная ночь в поезде, суета вокзала – всё это оставило горький след. Да и Неаполь произвёл двойственное впечатление. В этом итальянском Вавилоне показная роскошь и ужасающая бедность уживались рядом. Но именно здесь, среди южного столпотворения, ему предстояло распутать очередной клубок чужих тайн.
Глава 3
Заговор
10 апреля 1478 года
Рим, Апостольский дворец, личный кабинет папы
– Значит, и твоё терпение иссякло, Франческо? – спросил Сикст.
Голос прозвучал негромко, но заставил посетителя вздрогнуть. Он принадлежал человеку, восседавшему в массивном кресле, спинка которого напоминала готический собор в миниатюре. Папа Сикст IV, в миру Франческо делла Ровере, не смотрел на собеседника. Его взгляд, цепкий и острый, как у ястреба, изучал пламя, плясавшее в камине, словно видел в огне отблески будущих событий.
Папе шёл шестьдесят четвёртый год, но дряхлости в нём не ощущалось ни на унцию. Сын простого рыбака из Лигурии, он сохранил крестьянскую хватку и широкие, привычные к труду ладони, которые странно смотрелись под тяжестью перстней. Лицо его, с крупным носом и плотно сжатыми губами, выражало не вселенскую скорбь и смирение, а неукротимую волю и земные амбиции. Голову понтифика покрывало камауро – алая бархатная шапочка, а красная сутана, отделанная тончайшим кружевом, не могла скрыть мощную фигуру человека, привыкшего добиваться своего, а не вымаливать милость у Господа.
Напротив него, в кресле попроще, сидел Франческо де Пацци. Моложе папы лет на тридцать, он являл собой полную его противоположность. Сухощавый, нервный, с бледным породистым лицом и тёмными глазами, в глубине которых тлела застарелая обида, Франческо был облачён в шёлковый дублет[9] флорентийского покроя, сидевший на нём безупречно. Но сейчас эта одежда казалась ему слишком тесной: плечи гостя напряглись, а грудь тяжело вздымалась. Он – глава римской конторы банка Пацци – всем своим видом олицетворял гордыню и уязвлённое самолюбие древнего рода, оттеснённого на второй план выскочками-торговцами.
Весеннее солнце еле пробивалось сквозь узкие окна с толстыми стёклами, его лучи, едва проникшие в кабинет, терялись в складках гобеленов, изображавших битвы Давида с филистимлянами. Воздух отдавал ладаном, пчелиным воском и старой кожей фолиантов, громоздившихся на столе. Этот дух намертво въелся в обивку мебели и складки тонкой сутаны понтифика. Ночами напролёт здесь плавились свечи, пока Сикст кропотливо правил труды святого Амвросия. Горы тяжёлых томов в потёртых переплётах служили ему главным оружием – надёжной ширмой, за которой скрывалось его безграничное властолюбие. Именно в этой тишине вершились судьбы не только душ, но и королевств.
– Моё терпение, Святой Отец? – горько усмехнулся Пацци. – Терпение всего нашего рода иссякло! Медичи поглотили Флоренцию подобно спруту. Они не правят – они владеют ею! Лоренцо этот… «Великолепный»! Он покупает поэтов, кормит художников, и город рукоплещет ему, не замечая, как он затягивает петлю на шее Республики. Нас, чьи предки сражались ещё за гвельфов, он отстранил от всех постов. Лишил наследства жену моего брата! И всё это под маской добродетели и заботы о благе Флоренции.
Сикст медленно повернул голову.
– Эти обиды понятны, сын мой. Но какое дело до наследства твоей супруги Святому Престолу?
– А разве ваши обиды меньше? – осмелел Франческо. – Разве не Лоренцо помешал Вашему Святейшеству назначить преданного человека, Франческо Сальвиати, архиепископом Пизы? Разве не он отказал вам в кредите на покупку Имолы[10] для вашего племянника, графа Джироламо? И когда вы обратились к нашему банку, что сделал этот флорентийский тиран? Он лишил нас статуса папских банкиров! Он душит не только нас, но вас, Святой Отец.
Папа поднялся. Он подошёл к окну, заложив руки за спину. Внизу простирался вечный город, но мысли понтифика витали далеко, в зелёной Тоскане.
– Лоренцо возомнил себя государем. Он плетёт союзы с Венецией, с Миланом, он мешает мне укрепить Папскую область. Он – заноза в теле Италии, лишающая моего племянника, плоть от плоти моей, законного места под солнцем. Джироламо нужен надёжный домен[11]. Медичи стоят на пути. Они – преграда. А всякую преграду… – Сикст сделал паузу, и в наступившей тишине треск поленьев в камине прозвучал зловеще, – …должно устранять.
Франческо де Пацци придвинулся вперёд, его глаза загорелись зловещим огнём. Он ждал этих слов. Он жаждал их.
– Вся Флоренция стонет под их игом! Народ предан нашему роду! Достаточно лишь свергнуть узурпаторов, и горожане встретят нас как спасителей. Как только Медичи падут, мой дядя Якопо примет на себя обязанности гонфалоньера[12]. Архиепископ Сальвиати готов поднять своих людей. Нам нужна лишь ваша воля и благословение, Святой Отец.
Сикст IV обернулся. На его лице не отразилось ничего, кроме отеческой заботы, но взгляд сверлил Пацци насквозь.
– Я не ищу ничьей смерти, – произнёс он медленно, выговаривая каждое слово. – Я наместник Христа на земле, а не наёмный убийца. Но я горячо желаю смены власти во Флоренции, чтобы город избавился от тирании и вернулся в лоно Церкви. Как вы этого добьётесь – дело ваше. Главное, чтобы не пролилась кровь.
Франческо едва сдержал торжествующую улыбку. Он прекрасно понял эту хитрую уловку. Понтифик развязывал ему руки, формально оставаясь чистым.
– Не прольётся ни одной лишней капли, Ваше Святейшество, – почтительно склонил он голову. – Только та, что отравила нашу республику.
– Хорошо, – кивнул Сикст, возвращаясь в кресло. Его миссия в этом разговоре завершилась. – Граф Джироламо и архиепископ Сальвиати окажут тебе всемерное содействие. Иди, сын мой. И да благословит Господь твоё благое дело.
Франческо де Пацци поцеловал папский перстень и, пятясь, покинул кабинет. Дубовая дверь за ним закрылась, отрезав от покоев понтифика.
Папа Сикст IV ещё долго смотрел на огонь, и на его суровом лице играли багровые отблески. Его заботило не спасение души и не служение Богу. Он думал о власти, о своём роде и о двух братьях Медичи, Лоренцо и Джулиано, которые через несколько дней придут на пасхальную мессу в собор Санта-Мария-дель-Фьоре, даже не подозревая, что их ждёт не причастие, а сталь клинков.
Глава 4
Поручение
Разобрав чемодан и аккуратно развесив в шкафу сюртук, Клим принял горячую ванну и с удовольствием смыл с себя усталость долгого пути. Не прошло и часа, как, сменив сорочку, он уже сидел в вестибюле отеля. Буфетчик бесшумно поставил перед ним на столик маленький поднос с дымящейся чашкой, сахарницей с щипчиками и стаканом воды.
Ардашев вдохнул густой аромат, поднимавшийся над толстостенной чашечкой tazzina. Зная местный обычай, он сделал глоток холодной воды. Если на Востоке её подавали, чтобы запить тёмную гущу, то здесь, напротив, вода очищала рот перед встречей с обжигающей жидкостью. Это был не тот мягкий, разбавленный молоком café, привычный парижанам или жителям Ниццы, созданный для долгих бесед и ленивого утра. Неаполитанский южный собрат имел иной вкус. Чёрный как смола, с нотами жжёного сахара, он не расслаблял, а заряжал бодростью, необходимой в начале нового дня.
Клим достал из портсигара последнюю «Скобелевскую». Знакомый пряный дым турецкого табака смешался с горьким ароматом напитка. Он докурил папиросу до картонного мундштука, задумчиво раздавил её в мраморной пепельнице, оставил на столике скудо и направился к выходу.
Погода благоволила прогулке. Уверенно выбрасывая вперёд трость, Ардашев начал спускаться по извилистому переулку. Пройдя несколько десятков шагов, он увидел то, что искал: небольшую витрину табачной лавки, или Tabaccheria, как гласила вывеска. За стеклом красовались пирамиды гаван, жестяные баночки с монпансье и разноцветные пачки сигарет. Среди них Клим сразу приметил знакомые по европейским столицам элегантные коробки с арабской вязью.
Над входом звякнул колокольчик. Внутри витал аромат, сплетённый из запахов вирджинского, турецкого и кубинского листа, с нотками кедра и лакрицы. За прилавком стоял немолодой мужчина с густыми седыми усами в красной феске со сбитой набок кисточкой. Его лицо, испещрённое морщинами, хранило мудрость прожитой жизни.
– Buongiorno, signore[13], – окинув вошедшего оценивающим взглядом, проговорил он.
– Bonjour, – ответил Клим по-французски. – Я хотел бы купить у вас папиросы «Скобелевские».
– К сожалению, месье, «Скобелевских» нет. Насколько я знаю, их набивают смесями из Македонии и Смирны. Но… – Он повернулся к полке и бережно достал плоскую жестянку с изображением сфинкса и пирамид. – «Kyriazi Frères», – с гордостью произнёс старик, выкладывая её на прилавок. – «Братья Кириази». Прямиком из Каира. Лучший табак Леванта. Их курит сам хедив Египта и половина лондонских клубов.
– Я знаю эту марку, – кивнул Ардашев. – Сколько?
– Для вас, месье, – две лиры. Это честная цена за истинное наслаждение.
Клим молча достал из портмоне монету и положил на прилавок. Хозяин лавки с поклоном протянул коробку.
Ардашев тотчас её раскрыл. Сигареты имели овальную форму и скручивались вручную, благодаря чему были плотно набиты табаком. По краю папиросной бумаги шло золотое тиснение.
Продавец с удивлением наблюдал, как покупатель перекладывал сигареты из жестяной коробки в серебряный портсигар. Ведь само имя дорогущих «Братьев Кириази» являлось синонимом роскоши, но Ардашеву не было никакого дела до хвастовства. Он не собирался выставлять напоказ ни статус, ни давно привычный достаток.
Дипломат покинул лавку и, сев на скамью под цветущим каштаном, закурил. Буквально с первой затяжки он почувствовал мягкий аромат восточной табачной смеси с характерным лакричным послевкусием. Густой дым слегка щекотал горло. «Ну что ж, – мысленно рассудил Ардашев, – вполне достойная замена „Скобелевским“». Он достал из жилетного кармана английский хронометр «Qte Сальтеръ» и щёлкнул крышкой: часовая и минутная стрелки уже почти сошлись на двенадцати. «Самое время появиться в консульстве», – решил он и поднялся.
Спустившись в хитросплетение улочек, Клим понял, что попал в самое сердце старого Неаполя – знаменитые Испанские кварталы. Ещё будучи слушателем разведочных курсов при Осведомительном отделе МИД России, он узнал, что этот район, построенный несколько веков назад для расквартирования испанских гарнизонов, теперь представлял собой густонаселённый лабиринт из узких, круто уходящих вниз переулков. Здесь над головой вместо неба висели гирлянды белья, а жизнь кипела прямо на порогах домов с облупившейся краской на стенах.
Неудивительно, что найти в этом бурлящем беспорядке фиакр оказалось делом непростым. Лишь шагов через двести ему попалась пустая коляска с залатанным кожаным верхом, запряжённая измождённой лошадью. Вскоре пегая кобыла вывезла седока на оживлённую Виа Толедо. Хаос узких переулков сменился грохотом омнибусов, криками лавочников и пёстрой суетой главной торговой артерии Неаполя. Миновав площадь Плебисцита с её королевским дворцом и колоннадой собора, экипаж свернул к набережной.
Подул морской ветер, ворошивший верхушки пальм. Коляска побежала по знаменитой Ривьера-ди-Кьяйя – парадному фасаду города. Слева тянулись элегантные палаццо, справа – пышная зелень парка Вилла Комунале, подходившего к самой кромке залива. Неаполь особенно прекрасен весною, когда лимонные, персиковые и апельсиновые рощи благоухают соцветиями, а заборы вилл оплетают, свешиваясь к прохожим, гирлянды роз, жасминов и тысяч других цветов. Именно эта красота и сопровождала Ардашева по дороге к российскому консульству. Мимо проносились дорогие кареты, прогуливались дамы под кружевными зонтиками и господа в светлых европейских костюмах.
Коляска остановилась перед монументальным зданием из охристого туфа, чей строгий неоклассический фасад выделялся на фоне соседних домов. На втором, парадном этаже длинный балкон с кованой решёткой был защищён от зноя высокими деревянными ставнями, выкрашенными в тёмно-зелёный цвет. Вверху развевался российский триколор, а над главным входом тускло поблёскивал массивный бронзовый герб с двуглавым орлом. У железных ворот начищенная медная табличка гласила: «Consolato dell'Impero Russo»[14].
Рассчитавшись с извозчиком, Клим направился к входной двери. Швейцар в форменной ливрее сделал шаг вперёд и вежливо, но твёрдо преградил ему путь.
