Рядом глухо, одним басом, не нормативно высказался Папа — коротко и по существу, как он один умеет. Кнутов не одёрнул. Похоже, формулировка совпала с его собственной оценкой обстановки.
Это что — конец?
За спиной хмыкнули.
Негромко, но с таким отчётливым удовольствием, что я на мгновение забыл про Барчука. В нашем положении так веселиться мог либо человек, который сошёл с ума, либо человек, который знает что-то, чего не знаю я. Я обернулся, готовый к обоим вариантам.
Этим пересмешником оказался Кодыч. Стоял себе в общей куче, щурился и улыбался — не нервно, не истерически, а с ленивым удовольствием мастера, при котором кто-то громко усомнился, что замок вообще открывается. Поймав мой взгляд, он приподнял бровь и коротко кивнул вниз, на пол перед нами.
В нескольких метрах впереди, почти на границе ничейной полосы, лежала маленькая серая коробочка со щупом.
Та самая. Универсальная отмычка, которой Кодыч в этом же самом помещении во время драки снимал с нас магнитные наручники. Как она по-прежнему оставалась на полу посреди зала, я уточнять не стал — подозреваю, что здесь с этого момент особо не убирались.
План собрался в голове сам, мгновенно и целиком, как складная мебель из рекламы. Оставалась мелочь: исполнить его на глазах у нескольких сотен зрителей, из которых прилично стреляющих было человек шесть, а кусающихся — все остальные.
— Господин начальник колонии! — Я сделал шаг из строя. — Простите, что снова перебиваю. У вас по плану пытки, так сказать, весь вечер расписан... Но вы задали вопрос — а я так и не ответил.
Барчук, уже занёсший было пальцы над голограммой, замер.
— Какой ещё вопрос-с?
— Главный. — Я неторопливо двинулся вперёд, вполоборота к пролёту, разведя руки: смотрите, мол, пустые. — Вам разве не интересно, как мы освободились? От наручников. От цепи. И ещё почему ваш сканер, которому положено читать чипы заключённых, сломался так вовремя, что вся наша весёлая компания попала с космодрома внутрь без проверки?
Наверху помолчали. Я почти слышал, как в голове у Мафусаила Семёновича торгуются двое: садист, у которого стынет пыточная, и начальник колонии, у которого в хозяйстве обнаружилась дыра размером с бунт.
— Молодой человек, — сказал он наконец с сожалением, — я ведь это и так узнаю-с. На вторые сутки вы у меня стихами заговорите. — Он вздохнул и махнул рукой. — Но извольте. Рассказывайте. Только быстро-с.
И постучал пальчиком по левому запястью, возле самой голограммы. Жест читался без словаря: код-сигнал на атаку набран на три четверти, юноша, не злоупотребляйте.
— Быстро так быстро. — Я кивнул и сделал ещё два шага. — Всё дело в одной волшебной штучке.
Говорил я громко и с выражением, а сам тем временем медленно, очень медленно опускался на корточки — плавно, без единого резкого движения, как приседает человек, у которого затекли ноги и который не хочет, чтобы стволы наверху истолковали это по-своему. Идти в сторону чёрного кольца было отдельным удовольствием: ближайшие робы голов не поднимали, и всё-таки кожей между лопаток я чувствовал себя просчитанным, взвешенным и внесённым в чей-то список на исполнение. Пальцы нашарили холодный пластик. Кнопки на коробочке было две. Первую я знал по наручникам.
Вторую — по сканеру на космодроме.
Я нажал вторую и выпрямился, держа отмычку высоко над головой, как трофей.
— Вот! Настоящий, не побоюсь этого слова, технологический прорыв-с... простите, заразился. — Наверху кто-то из охраны хрюкнул; Барчук не повёл и бровью. — Универсальная отмычка. Наручники, цепь, ваш сканер — всё она, красавица. Работает бесшумно, следов не оставляет, в описях не значится.
В Барчуке на моих глазах проснулся третий человек — инспектор. Тот, которому по должности положено знать про каждый несанкционированный способ открыть в его хозяйстве хоть одну дверь. Он подался вперёд.
— Любопытно-с, — протянул он совсем другим тоном, сухим и цепким. — А покажите-ка поближе, молодой человек. А то ведь сейчас начнётся суматоха... — он повёл подбородком в сторону чёрного кольца, и от этой обыденности у меня похолодела спина, — затопчут, ищи её потом. А вещица, судя по всему, учёту подлежит-с.
— Мне подняться к вам? — Я кивнул на лестницу.
Барчук усмехнулся и покачал головой — почти с уважением, как шахматист, оценивший наглый ход противника.
— Я похож на дурака? Бросайте. Мои люди в «Ратниках» — поймают, не извольте сомневаться.
Мне стоило серьёзных усилий удержать на лице выражение лёгкой досады. Внутри всё пело. Пело, правда, вполголоса: если охранник промахнётся и коробочка разлетится о ступени, второго дубля у этого спектакля не будет. Самую сложную часть плана — доставку — начальник колонии любезно взял на себя.
— Как скажете. — Я подбросил коробочку на ладони, примериваясь. — Кстати, она ведь не только наручники открывает. И не только двери...
И бросил — с навесом, через весь зал, метров на двадцать, точно на пролёт.
Бросок вышел красивый. Ловля — ещё лучше: крайний охранник вскинул руку, и латная перчатка взяла коробочку из воздуха мягко, не смяв и не уронив. «Ратник» усиливает не только удар — реакцию и координацию он подтягивает до того же нечеловеческого уровня. Приятно, когда техника работает на тебя.
Охранник передал отмычку начальнику колонии. Барчук принял её двумя пальцами, поднёс к глазам и повертел так и этак, пытаясь понять, каким образом серая невзрачная коробочка открывает магнитные замки.
— ...но и глушит любую аппаратуру в метре от себя, — договорил я вполголоса.
Сам для себя. Наверху меня услышать не могли, да этого и не требовалось. Я улыбнулся. Судя по тому, как покосился на меня Толик, улыбка вышла не самая добрая.
Барчук посмотрел на меня. Потом на отмычку в своей руке. Потом — на собственное левое запястье.
Голограмма над браслетом мигнула и погасла.
Просто погасла — без искры, без звука, без всякого драматизма. Самые важные вещи в моей жизни в последнее время происходили именно так: буднично и без объявления.
Пару секунд начальник колонии разглядывал опустевшее запястье с искренним недоумением ребёнка, у которого монетка исчезла вместе с фокусником. Потом до него дошло. Он отшвырнул отмычку, как ядовитое насекомое, — брезгливо, всем локтем — и вцепился в браслет обеими руками: тыкал, жал и с каждой секундой движения его делались всё мельче и суетливее.
Радоваться было рано, и я это знал. Личный идентификационный браслет — не плафон, прикладом не погасишь: такие устройства не умирают от глушилки, они перезагружаются. Контур поднимется сам, за минуту, может быстрее, — и у Мафусаила Семёновича снова будут его изделия, его код-сигнал и его расписанный по персоналиям вечер.
Минута — это безнадёжно мало.
Смотря для чего.
Я развернулся и кинулся к своим. Кнутов что-то спросил — слова пролетели мимо; глаза уже нашли Кроху. Великан стоял в первом ряду и по привычке улыбался — доброжелательно и широко, как человек, который пока не в курсе, что через три секунды станет транспортом. Из всех нас только он мог пронести седока через этот зал, как таран проносят через ворота, — не сбавляя хода.
Я подбежал сзади и с разгона запрыгнул ему на плечи.
Кроха даже не покачнулся, лишь пытался повернуть голову, желая рассмотреть, что за неожиданность свалилась на него посреди мероприятия. В глазах его читался вежливый вопрос без единой претензии.
Объяснять было некогда. Я вытянул руку вперёд — туда, где за чёрным кольцом были стена и лестница, а на лестнице белел мундир, обеими руками сражающийся с собственным запястьем.
— Беги, Кроха, беги!
Глава 3
Мир подо мной дёрнулся, качнулся и поскакал. Кроха не задал ни одного вопроса — ни куда именно, ни зачем, ни почему всадник не предупредил заранее. Он выбрал направление по моей вытянутой руке, наклонил голову и врубился в толпу, как ледокол в весенний припай.
Ездить на человеке — навык, которому не учат, и зря: удержаться на плечах бегущего великана оказалось труднее, чем на любом тренажёре корпуса. Я вцепился ему в ворот, прижал колени и постарался хотя бы не мешать — лучший вклад, какой может внести всадник, когда конь разбирается в беге лучше него.
Про чёрные робы важно понимать одну вещь: «смирные» и «мягкие» — это разные слова. Каждый стоявший в кольце был накачан до состояния призового быка, и стояли они плотно, плечо к плечу. Продираться сквозь них было всё равно что бежать через лес, в котором деревья весят по паре центнеров и слегка пружинят при столкновении. Любой из нас завяз бы на третьем шаге. Кроха не завяз. Он шёл — с усилием, с глухим рыком, отжимая плечами живую древесину, но шёл, и лес нехотя расступался: так расступается всё, что не получало приказа расступаться. Ближние робы отшатывались, пружинили и смыкались за нашими спинами, как вода за кормой. Ни один не поднял глаз. Ни один не поднял руки. Пока не поднял — и это «пока» я чувствовал затылком отчётливее, чем любой прицел.
— Прикройте! — заорал я через плечо, стараясь на очередном толчке не откусить себе язык.
Отряд не подвёл. Капеллан и Мэри вскинули винтовки в одно движение, и над залом заработали два ровных злых ритма. Стрелять на поражение им пока было не по кому — задача звучала скромнее: не дать никому наверху спокойно прицелиться в спину великану и в мальчишка у него на плечах. Со скромными задачами эти двое справлялись блестяще. Капеллан работал размеренно, как метроном, экономя каждый патрон; Мэри била чаще и злее, и по одному её ритму было понятно: достанься ей чистая цель — жалеть она не станет.
Толик замахнулся на большее. Толик выцеливал самого господина Барчука.
Начальник колонии в эту минуту был занят: он ругался. Отборно, многоэтажно и без единого «-с» — стресс смывает воспитание быстрее любого наждака. Браслет упрямо не желал просыпаться, и Мафусаил Семёнович лупил по нему пальцами с яростью человека, у которого посреди концерта отключили микрофон. Со стороны это выглядело почти трогательно: человек, минуту назад распоряжавшийся сотнями чужих тел, теперь не мог договориться с одним собственным запястьем.
Барчука спасло то, что Лютый смотрел не на хозяйское запястье, а вниз, на нас. Прапорщик увидел ствол, поднявшийся в сторону его покровителя, и среагировал раньше, чем Толик дожал спуск: сгрёб начальника колонии за белоснежные плечи и поволок от края пролёта вглубь. Провинившимся положено выслуживаться, и Лютый выслуживался со всем усердием новичка на испытательном сроке. На освободившееся место синхронно шагнули двое охранников, закрыв собой хозяйскую спину. Очередь Толика пришлась им в нагрудные пластины — обоих качнуло, как шкафы при переезде, и только. Пластины спасли жизни охранникам, Лютый — Барчуку. Толик выругался, выпуская всё, что было у него в обойме по ратникам.
Ещё двое наверху взялись за нас к Крохой всерьёз. Один решил стрелять прямо с балкона, второй оказался умнее: ссыпался на пролёт ниже, перегнулся через перила и повёл стволом, выбирая между Крохой и мной. Капеллан поймал паузу между ударами собственного сердца и снял балконного одиночным — тот переломился через ограждение и рухнул вниз, тяжело, со всем железом. По второму сработала Мэри: её пуля взвизгнула о перила в сантиметре от чужого шлема, и охранник нырнул за металлическую конструкцию лестницы, рассудив, что торопиться ему, в сущности, некуда. Он подарил мне несколько секунд. Я собирался потратить их с максимальной наглостью.
Стена ударила близостью — Кроха погасил разбег в два шага и присел. Я подобрал ноги и выпрямился у него на плечах, как акробат, которого никто этому не учил.
— Подсади!
Кроха понял это буквально. Ладони его сомкнулись на моих ступнях — целиком, с запасом, — и он метнул меня вверх так, как, видимо, представлял себе подсаживание невесомых чирлидерш. План у меня был скромный: зацепиться за решётку второго пролёта и подтянуться. Он устарел ещё в полёте — вместе с моими представлениями о собственном весе. Я перемахнул через перила, как мячик, наискось пересёк пролёт по воздуху и приземлился на четыре точки — аккурат перед носом охранника, которого Мэри загнала за металл.
Не знаю, кто из нас двоих удивился сильнее. Знаю, кто первым закончил удивляться: приклад моей винтовки, которую я одним махом выхватил из-за спины дошёл до его головы раньше, чем его ствол довернулся до моей. Охранник обмяк и сполз по стойке, гремя бронёй о ступени. Спасибо, Мэри: противник, сидящий в укрытии спиной ко мне, — подарок из тех, что дарят раз в жизни, и я пообещал себе поблагодарить дарительницу лично, если доживу до церемонии.
В голове тикал таймер, запущенный ещё внизу. Где-то наверху перезагружался идентификационный браслет, и с каждой секундой у нашей самодеятельности оставалось всё меньше на сценку. Сколько там осталось от минуты? Половина? Больше? Часов мне не выдали, так что счёт я вёл по единственной надёжной шкале — по холодку между лопатками. Я перескочил через лежащего и рванул вверх — металлическая лестница шла открыто вдоль стены, и грохот моих ботинок по ней было слышно, наверное, на орбите.
На повороте предпоследнего пролёта надо мной вырос ещё один охранник. Стрелять он начал сразу и не скупясь — вспышки, визг рикошетов, искры по металлу над самой макушкой. Я нырнул под пролёт, вжался в стену, переждал два вздоха — ровно столько живёт терпение у человека, который палит очередями по пустому месту, — высунулся с другой стороны и ответил. Первый выстрел ушёл в броню. Второй нашёл, что искал. Охранника скосило на ступени, и дорога наверх снова стала моей.
Балкон встретил меня плохой новостью: я опоздал. В дальней стене чернел открытый дверной проём, и в нём исчезал белый мундир — Лютый волок трясущегося Барчука прочь с линии огня, в глубину, обхватив его, как пожарный выносит погорельца. Хороших новостей больше для меня не нашлось. Дверь осталась распахнутой ровно настолько, чтобы дразнить: беги, кадет, успевай, у тебя же уйма свободного времени.
Вместо них нашёлся последний охранник. Латная бутса выбила винтовку у меня из рук — коротко и точно, без замаха. Винтовка ускакала по бетону куда-то в сторону, а мы остались вдвоём. Он не спешил и не нервничал — люди в броне редко нервничают в спорах с людьми без брони.
Дальше начались танцы, в которых партнёры по-разному слышали музыку. Он бил — я уклонялся. Расклад был честным до отвращения: на нём облегчённый «ратник», броня и шлем, на мне арестантская роба и вера в лучшее. Вырубить его я не мог физически — мои кулаки против его брони котировались, как жалобы против устава. Ему же хватало одного попадания: бронированная перчатка ломает рёбра оптом, а латная нога закрывает дискуссию о черепе раз и навсегда. Задача «победить» тихо переехала в раздел «просто выжить». Я разрывал дистанцию, нырял, кружил по балкону и копил обидные сравнения — единственный боеприпас, которого у меня оставалось в избытке.
Снизу мне не помогали — и правильно делали: на такой дистанции любая пуля выбирала бы между ним и мной подбрасыванием монетки. А Толик не помог бы при всём желании. Свою очередь он уже выпустил — всю, в две широкие груди, а затем, и спины, и, судя по рыку старшего сержанта Рычкова, долетавшему даже сюда, сквозь шум и лязг, пару ласковых за растраченный боезапас Жгутиков получал прямо сейчас, не отходя от кассы. Судя по интонациям, ласковых там выходило сильно больше пары.
Дважды я приложился кулаком о триплекс забрала своего противника — с тем же результатом, с каким стучатся в бронедверь недружелюбного банка. Отбил костяшки, выиграл ноль. Вблизи триплекс отражал моё собственное лицо — вспотевшее, упрямое и с каждой секундой всё менее уверенное в исходной задумке. Охранник шёл вперёд ровно, без злости и без пауз, как пресс, у которого в программе один пункт. Очередной замах — я нырнул ему под ноги, проехал на боку по бетону и упёрся взглядом в серую коробочку, дожидавшуюся меня там, куда её отшвырнул брезгливый начальственный локоть.
Есть на свете вещи, которые умеют оказываться в нужном месте. Подозреваю, школа Кодыча заразна.
Я сгрёб отмычку, откатился от бутсы, просвистевшей у виска, поднялся — и, когда охранник шагнул добивать, шагнул навстречу сам. Острый торец коробочки вошёл ему в горло — в ту узкую незащищённую полосу между кромкой шлема и нагрудником, которую конструкторы облегчённой версии «ратника» оставили, надо полагать, для вентиляции и быстрой смерти от удара холодным оружием. Охранник захрипел, сгрёб собственное горло обеими латными перчатками и осел на бетон. Конструкторы предусмотрели защиту от пуль и осколков. Защиту от маленькой острой коробочки для вскрытия замков они не предусмотрели.
— Действительно универсальная штучка, — сказал я, посмотрев на отмычку.
Отмычка не возражала. Скромность — редкое качество для техники, дважды за день сменившей и владельца, и род занятий. Долго не думая, я нырнул в дверной проём — туда, где растворились в казённых внутренностях колонии прапорщик Лютый и его дрожащий белый груз.
А внизу, посреди зала, остался стоять в осаде наш маленький и гордый отряд. Горстка вооружённых людей и заключённые в оранжевых робах — островок в чёрном, смирном, мерно дышащем кольце. Сотни патлатых голов с опущенными глазами не двигались с места, и от этой неподвижности делалось хуже, чем от атаки: в атаке хотя бы понятно, куда стрелять. Все ждали развязки — а развязка ушла наверх, в дверной проём, и оттуда не доносилось ни звука. Оранжевые робы сбились поближе друг к другу — так на ночной остановке в плохом районе жмутся к единственному фонарю. Слово «заложники» никто не произносил вслух — нужды не было: арифметику кольца каждый посчитал про себя, и результат не понравился никому.
Кроха вернулся той же дорогой, которой пробивался к стене: просека в живом лесу ещё не успела зарасти. Его встретили молча — хлопать великана по плечу было и высоко, и незачем. Он встал на своё место в строю и вновь заулыбался, как человек, честно сдавший смену. Капеллан и Мэри винтовок так и не опустили: стволы медленно ходили по верхним пролётам, где больше никто не показывался.
— Хочу сообщить вам, господа, — произнёс доктор голосом, в котором дребезжала каждая буква, — что перепрограммировать ещё одного.
— Отличный темп, док, — отозвался Толик, не отрывая глаз от чёрного кольца. — К Новому году перепрошьёте всех.
Доктор посмотрел на него взглядом человека, у которого закончились аргументы, а следом — и вера в молодёжь.
— Разговоры, — оборвал Кнутов. Голос полковника был ровным, как плац. — Чёрных — на мушку. Каждому — свой сектор. Двинутся — огонь без команды. Патроны беречь. Стрелять только в голову.
Строй качнулся и перестроился без единого слова: приказы полковника имели свойство исполняться раньше, чем заканчивались. Даже доктор, человек сугубо штатски
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/book/dmitriy-nikolaevich-korovnikov/kursant-imperii-17-74218158/?lfrom=174836202&ffile=1) на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
