Курсант Империи - 18
Дмитрий Коровников
Ты молод, богат и беззаботен? Думаешь, мир у твоих ног? Что ж, пришло время расплаты, парень! Родина-мать призывает тебя под ружье. Забудь о девочках, тусовках и папином наследстве. Теперь твой дом казарма, а семья братья по оружию. Империя не спрашивает, она приказывает. И ей плевать, мечтал ли ты стать ее защитником или нет. Так что заткнись, бери штурмовую винтовку, натягивай броню и готовься к бесславной гибели на очередной забытой Богом планете, в окружении таких же недоносков, как ты.
P.S. И помни: твоя жизнь теперь принадлежит Российской Империи. И сдохнуть за нее не самый худший из имеющихся вариантов. Такие дела, курсант Васильков...
Дмитрий Коровников
Курсант Империи - 18
Глава 1
Подраться нам всё-таки не дали, и я до сих пор считаю это упущением.
Барятинский договаривал что-то про рядовых, которые забывают своё место, и получалось у него длинно. За его плечом стояли те из первого штурмового, кто ещё стоял: человек пятнадцать, помятых, злых и очень настроенных продолжить знакомство. Папа справа от меня дышал так, что мне делалось жарко в ухо. Толик слева придерживал нос ладонью, но вторая рука у него была свободна, и он ею поигрывал.
— Господин полковник, — зло хмыкнул Папа. — Вы обещали освежить мне память.
— Обещал.
— Я жду.
Один из штурмовиков сделал полшага. Я успел прикинуть, что буду бить вторым — первым не успею, потому что старший сержант уже разворачивался всем корпусом, — и в эту секунду дальняя переборка отъехала в сторону.
В коридор вошла военная полиция. Два десятка, дубинки на бедре, и шли они тем ровным шагом, каким ходят люди, которым уже всё доложили. Впереди двое. Генерал-майор Ли — невысокий, сухой, седой ёжик, и ни одного лишнего движения от плеча до сапога. Рядом полковник Кнутов.
Подействовало это на две половины по-разному. Наши подобрались при виде Кнутова: тринадцатый штрафной уважал полковника ровно настолько, насколько его боялся, и обе величины были солидными. А чистильщики Барятинского выпрямились при виде генерала. Люди, полминуты назад разминавшие кулаки, сделались ниже ростом и как-то уже. Даже те, кто лежал, теперь пытались лежать аккуратнее.
Коридор походил на свалку. Под потолком мигала выбитая панель освещения, и от этого всё внизу шло рывками, как старая хроника. На палубе валялись чей-то ремень и берет, хозяин которого его уже не искал. Пахло как в спортивном зале после соревнований — потом и железом, и этот запах, пожалуй, описывал происшедшее точнее любого рапорта, который предстояло писать.
Ли прошёл до середины коридора и остановился. Он ничего не сказал. Генерал посмотрел на палубу, потом на стены, потом на нас, и от этого взгляда стало нечем дышать.
— Медиков, — уронил он. — Всех свободных. Сортировка здесь же, тяжёлых в медблок.
Бежать никому не пришлось. Медики появились так быстро, что стало ясно: их подняли раньше, чем генерал вышел из лифта. Корабельные врачи в зелёном, санитары с носилками, за ними цепочка медсестёр-андроидов — одинаковых, вежливых и стремительных, как хорошо отлаженный конвейер. За минуту коридор превратился в палату приёмного покоя: тяжёлых на носилки и в медблок, лёгких к стене и ждать. Один штурмовик попробовал доказать, что он вполне ходячий, и был уложен с той ласковой непреклонностью, против которой не помогает даже десантная подготовка.
Асклепия кудахтала со своими, и своих у неё сегодня набралось на отдельную палату. Капеллан, которого в свалке уронили четверо, сидел у переборки и не мог поднять левую руку; Асклепия что-то сделала с его плечом, и Капеллан сказал короткое певучее слово, к Псалтыри отношения не имевшее. Мэри уже лежала на носилках и требовала, чтобы её ссадили. Кроху не брали носилки, поэтому его вели вдвоём, и он шёл, придерживая рёбра так бережно, словно нёс чужую посуду.
— Александр Иванович, — сказала Асклепия, не оборачиваясь, — потери здоровья солдат батальона выше, чем за всю неделю. Мне перечислить?
— Не надо.
— Я всё равно внесу в журнал.
Спорить с медицинским андроидом про журнал — занятие для людей с запасом времени. Запаса у меня не было.
— Виктор Анатольевич, сядьте.
— Постою.
— Вы стоите на одной ноге. — Асклепия прижала к рассечённой брови Папы салфетку, и старший сержант, полминуты назад собиравшийся пристукнуть полковника, перестал быть страшным.
Я отвернулся, чтобы не мешать человеку в личной жизни.
Потом Асклепия увидела Ипполита, и медицина в ней победила всё остальное.
Мой дворецкий был жив, бодр, но в высшей степени неисправен. Кто-то в общей свалке достал его так крепко, что голова теперь сидела на плечах под углом, которого не предусматривал ни одна конструкция. Смотрел Ипполит поэтому строго вправо и вверх, на потолочные кабель-каналы, а шёл прямо, отчего регулярно уточнял направление плечом о переборку.
— Стойте, — потребовала Асклепия. — Вы разбалансированы.
— Я функционирую, как никогда лучше, — сообщил Ипполит потолку.
— У вас свёрнута шея.
— У меня отклонение шейного узла. Это не одно и то же.
Он сделал два шага, доказывая тезис, и мягко въехал в дверной косяк.
— Видимо, проём перенесли, — заметил он.
Мимо пронесли штурмовика с рассечённой и окровавленной головой. Ипполит развернулся проводить его взглядом — целиком, корпусом, потому что шея участвовать отказывалась, — и снёс со столика лоток с перевязочными пакетами.
— Этот столик тоже перенесли? — уточнила Асклепия.
Асклепия зашла сзади и взялась за его голову обеими руками. Ипполит увернулся — вернее, попытался: увернулся он туда, где её не было, зато нашёл там санитара. Санитар отскочил, носилки уехали к стене, и по коридору прошёл первый за сегодня смех, осторожный и сразу с обеих сторон.
— Не сопротивляйтесь.
— Мадам, я камердинер дома Васильковых. Меня не разбирают в коридоре при посторонних.
— Я вас не разбираю, я вас выпрямляю.
— Именно этого я и опасаюсь.
Щёлкнуло. Голова довернулась градусов на пять и встала намертво.
— Ну вот, — сказала Асклепия.
— Теперь я смотрю влево, — доложил Ипполит. — Прогресса не наблюдаю. Наблюдаю Анатолия.
— Здарова, — отозвался Толик. — Взаимно, я тебя тоже вижу. Впервые за вечер кто-то на меня смотрит.
Я решил, что медицину лучше оставить медицине, и пошёл докладывать. Кнутов стоял над ближайшим лежачим и пересчитывал, судя по всему, не только чужих. Меня он заметил и повернулся всем корпусом — жест, ничего доброго не обещавший.
— Господин полковник, разрешите доложить. Помещения, выделенные приказом тринадцатому штрафному, оказались заняты личным составом первого батальона. Пополнение доведено до конечных точек, обозначенных вами, люди заняли койки согласно номерам. После этого командир первого батальона привёл в отсек порядка двухсот человек и приказал нас выкинуть.
— Кто разрешил именно вам водить по кораблю пополнение, рядовой?
— Никто. Приказ о размещении был. Исполнителя в нём не указали.
— Господин генерал! — одновременно Барятинский подошёл к Ли, аккуратно обогнув носилки. — Позвольте, я изложу, как было. Эти... штрафники ворвались в расположение моего батальона, силой выбросили из кубриков технические команды, применив при этом... — он поискал формулировку и выбрал ту, что покрасивее, — ...специальный контингент неустановленного правового статуса. Мои люди лишь наводили порядок.
— Результат перед нами, — согласился Ли.
— Господин генерал, помещения числились за нами, — вклинился я. — Первый батальон обязан был освободить их к прибытию пополнения. Старший сержант Рычков обращался дважды, его выставили.
— Рядовой, вас спрашивали?
— Меня спрашивал мой командир.
— Ваш командир объясняет генералу, почему его батальон устроил на боевом корабле разбой. — указал мне моё место уже Барятинский. — Только в таком порядке.
Дальше мы говорили одновременно с Барятинским. Он перечислял: рейдерский захват, унижение офицеров, травмы личного состава. Я вставлял про приказ, про согласование со старпомом и про то, что двести человек в коридоре тоже никем не согласованы. Он повысил голос. Я, признаться, тоже.
Полминуты вышли лучшей частью моего доклада.
— Достаточно, — остановил наш спор генерал Ли.
И коридор замолчал, включая, по-моему, вентиляцию.
— Полковник Барятинский. Рядовой Васильков. — Генерал посмотрел на нас, как смотрят на две одинаково неисправные детали. — Вы оба — зачинщики. Обоих на гауптвахту.
Плечи у меня опустились сами, и я поймал себя на том, что похоже, не смогу сегодня в медблок к Хиле с Кабаном. Выговоры, наряды и карцер шли в моей биографии таким плотным строем, что очередной случай уже не помещался в память отдельной строкой.
— Санёк, — сказал Толик мне в спину, — ты там попроси камеру с видом. А то стыдно ведь: первый раз в жизни сидишь вместе с полковником.
— Жгутиков, — сказал Папа через салфетку. — Замолчишь ли ты когда-нибудь.
Барятинский шагнул к генералу и заговорил вполголоса — доверительно, как офицеры одного круга решают вопросы, не вынося наружу.
— Господин генерал, при всём уважении. Я ведь командир батальона. Как я буду выглядеть перед своими людьми, если их командира уведут в карцер вместе с рядовым штрафником?
Ли выслушал не перебивая. Он вообще не перебивал, я заметил: экономил.
— Наша бригада, полковник, благодаря вам сегодня похожа на табор. Драки в коридорах, разбитые лица, личный состав на носилках.
Лицо генерала оставалось совершенно спокойным. Я стоял в четырёх шагах и видел, что он в бешенстве. Не по голосу. По тому, как ровно он держал этот голос.
— Господин генерал...
— На гауптвахту. Как вы выглядите перед своими людьми — решайте сами.
В шеренгах первого штурмового никто не шевельнулся, и вот эта неподвижность была хуже смеха.
Барятинский отступил на шаг и стянул перчатки. Он делал это медленно, палец за пальцем, и по этой процедуре было видно всё, чего не было на лице.
Кнутов тем временем подошёл ко мне и молча раскрыл механическую ладонь. Я положил в неё планшет. Полковник даже не взглянул на экран — сунул под мышку, как отбирают у ребёнка предмет, о назначении которого лучше не думать до вечера.
— Старший сержант Рычков.
— Я, господин полковник. — Папа встал так, что салфетка осталась висеть на брови флажком.
— У вас у единственного был доступ к управлению. Кому вы его передали?
Папа помолчал ровно ту секунду, которая отделяет службу от предательства.
— Рядовому Василькову, господин полковник.
— Рядовому. — Кнутов произнёс это без выражения, и стало хуже, чем от крика. — Управление тремя сотнями человек. Взыскание получите отдельно, чтобы вам было о чём подумать в спокойной обстановке. Думать, сержант, — часть службы, а не то, чем занимаются вместо неё.
— Виноват.
Кнутов отвернулся, и Папа остался стоять с этим «виноват», как с невручённым пакетом.
Ли обвёл коридор взглядом. Медленно, слева направо: наших у стены, штурмовиков на палубе, санитаров, лейтенанта с воротничком, потерявшим товарный вид, Ипполита, глядящего теперь строго влево, и Асклепию с аптечкой.
— По-хорошему, — сказал генерал, — надо бы посадить всех присутствующих. Всех до одного. Но в карцере этого корабля столько мест нет.
