Война глазами детей
Олег Юрьевич Рой
Моя Родина (АСТ)
Сборник рассказов «Война глазами детей» предлагает уникальный взгляд на события специальной военной операции через призму детского восприятия. В этих историях яркие персонажи – от опытных военных до гражданских лиц, оказавшихся в эпицентре событий, каждый рассказ – это чья-то отдельная жизнь, полная борьбы за выживание, страхов и надежд.
Книга не только освещает трагические моменты истории нашей страны, но и показывает силу человеческого духа, солидарность и гуманизм, которые проявляются даже в самых сложных обстоятельствах. Герои сталкиваются с различными испытаниями, но вместе они преодолевают преграды, поддерживают друг друга и учатся ценить покой и безопасность. Каждая история наполнена искренним теплом, добротой и любовью к Родине.
«Война глазами детей» – это рассказы о том, как даже в самые трудные времена можно найти надежду и свет. Эти истории помогают понять, что за каждым великим событием стоят простые люди с их переживаниями и мечтами.
Для среднего школьного возраста.
Олег Рой
Война глазами детей
© Рой О., 2026
© Крашенинникова С. А., ил., 2026
© Ил. на обл. Звягин И. В., 2026
© ООО «Издательство АСТ», 2026
* * *
Птицы мира
Прадед на снимке был совсем молодой, не намного старше самого Витьки. В сорок третьем в военкомате он себе два года приписал. Потому что пришел домой, а мать лежит во дворе мертвая. Соседки рассказали, что гитлеровцы пришли требовать «курки-млеко-яйки», а она просила хоть парочку на развод оставить – вот и застрелили, чтобы не мешала. На отца и братьев прадеда еще раньше похоронки пришли. И куда ему было деваться? Только бить тех, кто сломал их жизнь, из-за кого родная теплая Суджа словно почернела.
Витька его понимал… наверное.
На груди у молодого прадеда сияли ордена. Первый – орден Славы – он получил после первого ранения на Курской дуге… сколько ему тогда было? шестнадцать или уже семнадцать? Потом еще два добавились, потом Красное Знамя и Красная Звезда. Медалей и вовсе не сосчитать. До Берлина дошел. Снимок этот был сделан в Дюссельдорфе: сидит молодой прадед, улыбается, за спиной домики аккуратненькие, на груди ордена, на плече голубь.
Парень как парень, совсем не героического вида. Но ведь герой же!
Витьку и назвали-то в честь него. Но имя – это же не просто так, правда?
Потертый черно-белый снимок вдруг налился цветом, парень подмигнул… показалось? Это же фотография, не кино…
* * *
Домики здесь были совсем не такие, как в Судже или в Смоленске. Не так немцы строили. Но – красиво, аккуратно. И Виктор вдруг решил, что когда вернется, станет каменщиком! И построит в родной Судже, превращенной нацистами в руины, такие вот прекрасные домики; будет класть кирпичик к кирпичику, кирпичик к кирпичику…
Скоро уже, наверное. Капитуляцию фрицы подписали, салют был везде, и тут, в Дюссельдорфе, куда их часть перебросили, тоже. Зачем перебросили? Наверное, чтоб порядок поддерживали, а может, просто чтоб отдохнули. Война – тяжелая работа. А сейчас – майское солнышко пригревает, бежать и стрелять не надо, сиди себе и домики разглядывай. По углам кирпичиками белыми, узоры выведены и вокруг окон и дверей такие же – словно рамочки. Красиво. Тихо.
Да еще повар Степаныч семечек отсыпал; откуда и взял-то? Интересно, на каменщика трудно выучиться? Наверное, не труднее, чем на повара, а Степаныч вон как управляется, не гляди, что одна рука. Мог ведь комиссоваться вчистую: Красную Звезду заработал, нашивку «тяжелое ранение». А он, раз стрелять больше не с руки, поваром стал. И Виктор справится. И отстроит родную Суджу краше прежнего!
Сверху что-то зашелестело, словно ветерок подул – и на плечо, прямо на погон, опустился голубь. Белый, как будто и не родственник простецким сизарям. Красавец! То есть был когда-то красавец, сейчас отощал до предела, да и белые перья потускнели.
– Что, немчура, небось, на семки мои целишься? – добродушно усмехнулся Виктор. – Ну угощайся, не жалко, – он протянул оголодавшему семечку.
Тот посмотрел на поднесенные пальцы с легкой опаской, но угощение склевал. И курлыкнул. Вроде как «спасибо» сказал. Или «дай еще».
– Что, брат, довели тебя фрицы до цугундера? – Виктор вытряхнул из газетного кулька остатки семечек и протянул ладонь к голубю. – Лопай, болезный.
Семечки тот склевал – ладони от лёгких поклевываний было щекотно, – но улетать не спешил. Так и топтался, переступая непривычно яркими, почти алыми лапками.
– Ишь ты! – удивился Виктор. – Жить у меня устраиваешься? Гляди, чтоб не гадить! Форму-то мне отчищать.
Гадить новый знакомец не стал, только переминался с лапки на лапку, взмахивал несильно крыльями, так что щеку обдавал ветерок, и ворковал.
– Ну… – Виктор вздохнул. – Раз такое дело… поехали со мной в Суджу. Не пропадешь. У меня мамка курей держит… держала… – всякого за эти годы навидаться пришлось, но вспоминать все равно было больно.
Голубь точно почувствовал перемену настроения, наклонился к самому уху Виктора и принялся что-то ворковать прямо в него.
– Ты, никак, мне что-то рассказываешь? Или утешаешь? Вот только я ж по-вашему нихьт ферштейн. Но ничего, договоримся. Корм раздобудем, постоем не обидим…
* * *
– Он у тебя и щи трескает? – Степаныч подошел во время обеда.
Пока погода держалась ясная, столовались в яблоневом саду возле ратуши. Ко?злы с настеленными досками, длинные лавки, за которыми исходила вкусным паром полевая кухня. Деревья стояли в пышной бело-розовой пене, осыпающиеся уже лепестки падали не только на стол, но и в котелки, но никто не жаловался. Голубь аккуратно вытаскивал из котелка Виктора кусочки капусты и картошки, временами задирая голову, чтобы отщипнуть от хлеба, зажатого в левой руке нового хозяина… или друга?
– Предпочитает кашу, – обстоятельно пояснил тот. – Но и щами не брезгует, они у тебя, Степаныч, кого угодно соблазнят. Ну и хлеб, само собой.
– Значит, тебе теперь двойную порцию надо? – на лице повара не мелькнуло ни тени улыбки, словно всерьез спрашивал. Хотя за пышными пшеничными усами могла и улыбка спрятаться.
– Так жалко ж его, тоже божья тварь. Гляди, как оголодал.
– Подойди после, – распорядился Степаныч и ушел.
Про двойную порцию – это была, конечно, шутка. Но лишь отчасти. Степаныч отнесся к появлению «нахлебника» вполне серьезно и пайку выдавал ежедневно, насыпая в пакетики зерно: пшеницу, просо, овес, ячмень. Должно быть, из конского фуража заимствовал. Конюхам точно было не жаль поделиться – птица и вправду божия, а сколько она там съест…
К моменту демобилизации Виктора питомец отъелся так, что пришлось сменить первоначальную кличку Фриц на Геринга. Голубь стал важным, в точности как тот гитлеровский рейхсмаршал, а оперение его – восхитительно белым. Как флаг, которым, по слухам, размахивали возле рейхсканцелярии Кейтель с Йодлем.
– Геринг? – Степаныч, выдавая очередную пайку, покачал головой с явным сомнением. – Негоже такой хорошей птице зваться именем мерзавца. Он же не виноват, что в Неметчине уродился. Да и тут приличные люди встречались. Тот же Тельман…
Степаныч, у которого гитлеровцы убили всю родню, на немцев, однако, смотрел без ненависти, отчасти даже с брезгливой жалостью. Даже подкармливал кое-кого – синих от недоедания детишек, исхудавших фройляйн, стариков с трясущимися руками.
– Они думают, мы им мстить станем, – вздыхал он, плюхая кашу в очередную миску. – Что толку мстить-то? Да и кому? Вот этим, которые завтра с голоду помрут? Жалко, Адольф ихний слишком легко отделался, его бы хоть вздернуть, да чтоб веревка пару раз оборвалась, а он, вишь, таблеточку сглотнул – и готов… Ну да что ж теперь, так тоже неплохо…
* * *
Неподалеку от ратуши стоял кинотеатр. Билет стоил всего пфенниг для немцев, для наших солдат бесплатно. Крутили все подряд: и нашу «Волгу-Волгу», и американского «Тарзана» с продолжениями, и «Серенаду Солнечной долины», и даже какого-то немецкого «Гусара». Тельман внутрь не залетал, оставался ждать на перекошенном козырьке над входом.
Перед каждым фильмом шел обязательный журнал о зверствах нацистов на оккупированных территориях. Сидевшие в зале немцы втягивали головы в плечи и опасливо отодвигались от красноармейцев. «Дураки какие-то, – думал Виктор. – Но что с них взять, с убогих? Не этот же полудохлый старик жег белорусские деревни. И не эта фройляйн убивала Витю Черевичкина…»
…которого как раз за голубей и застрелили. А птицам перед тем оторвали головы – прямо на глазах у парня.
Именно после этого сеанса Виктор обнаружил, что у Тельмана появилась подружка. Тоже белая, но края перьев завивались кокетливыми кудряшками – точно как на снимках красавиц-блондинок в фойе кинотеатра. С самой большой фотографии загадочно улыбалась Марлен Дитрих. Так что имя для голубки и выбирать не пришлось.
– Ты, Тельман, молодец, что семьей обзаводишься, – говорил Виктор. – Вот вернемся в Суджу, построю голубятню. И назову ее «Голубятня имени Вити Черевичкина». А ты с Марлен станешь родоначальником. Будете… как его… плодиться и размножаться.
До Суджи было неблизко. Тельман и Марлен то летели рядом с поездом, то отдыхали на крыше теплушки Виктора, которому Степаныч выдал на дорогу не только положенный сухпаек, но и изрядный мешочек с зернами.
В Курске поезд прибыл на временный вокзал; старый городской разбомбили немецкие стервятники. Тельман и Марлен уселись на плечи Виктора и не взлетали до самой Суджи, даже когда он трясся в разбитой полуторке по исковерканным войной дорогам.
* * *
В полуразрушенном доме все напоминало об отце, матери и братьях. Со старой яблони сиротливо свисал обрывок толстой веревки – качели вешал отец, а старший Илюха раскачивал маленького Виктора так, что дух захватывало… А вот здесь, у самого крылечка, лежала мама… Мертвая…
Сколько-то Виктор перебедовал у соседки, единственной оставшейся в живых родственницы – тетки Майи. Но глядеть на развалины родного дома, на разбитый сарай, где когда-то жили куры, на пятно возле крыльца, на щерящиеся осколками окна, было невыносимо, и он перебрался в общагу. Пусть и барак, но – возле станции, и ходить мимо рвущих душу воспоминаний не приходилось. Тельман и Марлен кочевали от чердака к чердаку, хотя старались жаться к Виктору поближе: на птиц охотились не только кошки, но даже оголодавшие крысы.
Мечту свою он не забыл, работать пошел на стройку. Стал помощником каменщика, а вскоре, одновременно с окончанием вечерней школы, и каменщиком первого разряда. В пятьдесят первом после присвоения очередного разряда поднялся до бригадира. О нем даже писали в районной газете.
И тут в его бригаде появилась Галя-Галочка – хрупкая детдомовка со смешными косичками. Будущего маляра прислали на практику. И Виктор – пропал. Галочка была – словно солнечный зайчик. Словно и не лежали на узких плечиках тяготы военных лет, а ведь в сорок первом ей и десяти не исполнилось. Всю родню забрала проклятая война, только Галочка и уцелела.
Свадьба была скромнее скромного, но молодым вовсе и не хотелось пускать пыль в глаза всему миру. Главное, им выделили участок и стройматериалы. Бригада дружно явилась на подмогу, и дом вырос как по волшебству. Нарядный, как запомнилось Виктору в Дюссельдорфе, красно-белого кирпича, с узорчатыми углами и наличниками, он привлекал внимание и радовал глаз. Многие потом эти узоры переняли. А после даже легенда возникла: дескать, дома эти строили пленные немцы. А всего лишь Виктор взял у побежденного врага то, что взять стоило.
Среди кустов смородины и шиповника воплотилась и еще одна мечта – голубятня имени Вити Черевичкина, где поселились Тельман, Марлен и их уже немалое потомство. Да и приятели нет-нет да притаскивали пополнение, так что птичий дом приходилось расширять и надстраивать. Сперва этим занимался Виктор, потом подросший сын Дмитрий, которому повезло уцелеть в Афгане… может, голуби его и хранили?
* * *
Витька сморгнул, приходя в себя. Словно сон увидел: яркий, подробный, пронзительный. Но он ведь не спал! Он просто смотрел на старую черно-белую фотографию. А «фильм» был цветной! Даже со звуком! Повар Степаныч говорил хриплым басом, голос прабабушки Гали звенел колокольчиком…
И почему он, Витька, стоит не возле того давнего снимка, а возле окна? И смотрит на ту самую голубятню, куда когда-то привел его отец. Георгий, сын Дмитрия, внук Виктора-старшего. Он ведь тоже уцелел чудом, только не в Афгане, а в Чечне; сейчас вот опять воюет, теперь уже на Донбассе. Витька помнил, как отец знакомил его, еще дошколенка, с голубями.
Тельман седьмой и седьмая Марлен, да еще Дитрих, Изольда, Зигфрид, Анабелла, Маркус, Дора, Альберт и Эдит. Он быстро запомнил каждого и различал их безошибочно. Но первым, был, конечно, Тельман, хоть и седьмой. Заложив головокружительный вираж, он присел мальчику на плечо, и тот разулыбался:
– Ты хороший… Как тебя зовут?
– Это Тельман, – ответил за голубя Георгий.
С голубями было… Витька не мог подобрать слово… весело? Увлекательно? Или просто – тепло? Витька учил их всевозможным трюкам – и они понимали! Правда-правда! Сейчас он тоже что-нибудь придумает; до конца каникул еще чуть ли не месяц, много чего можно сообразить. Деду понравится. Но сперва надо пересказать питомцам «сон», где взаправду летал их прапрапрапрапрадедушка – Тельман первый…
Телефон в кармане залился громкой трелью.
– Витенька, родненький! – в мамином голосе слышались слезы.
