Из дома вышла тетя Нина с дымящейся кружкой чая и, обнаружив меня на ступеньке, нахмурилась и раскудахталась:
— Сергей, ты чего такой зеленый? Заболел? Тошнит? Неужто пирожками моими траванулся? Так ведь свежее все! Или яйца…
— Давление скакнуло, — перебив, соврал я. — Сейчас пройдет.
— Давление у него скачет, — проворчала тетя Нина, всучивая мне кружку. —Неудивительно. А то работает за десятерых, спит по пять часов, ест черт знает что… Кстати, Наиль звонил, к вечеру приедет из Казани. Говорит, по документам что-то привезет.
Хорошо. Значит, можно будет обсудить с ним и лицензию на воду, и реестр обременений, и Тимофея.
Кивнув тете Нине, я взял кружку, обхватил ее обеими ладонями и отпил. Чай был горячий, крепкий, с малиновым вареньем. И пах так изумительно, что аж в голове прояснилось.
Покалывание в руках прекратилось окончательно.
Тетя Нина не ушла в дом, а устроилась рядом на крыльце, подложив под себя стеганую подушку, которую притащила из спальни. Яростно мяукнув, прискакал Валера и уютно устроился у нее на коленях.
Минут десять мы сидели молча и дышали прозрачным воздухом. Тетя Нина грела ладони о свою чашку, я — о свою, а между нами на перилах восседал Пивасик и с видом оскорбленного аристократа чистил перо под крылом.
— Сергей, а чего он такой облезлый? — тихо спросила тетя Нина, покосившись на попугая. — Болеет?
— Линяет, — успокоил я. — Процесс естественный. Через пару недель снова обрастет.
— Линяет он, — проворчала тетя Нина, правда, с сочувствием. — Бедная птичка. Точно как мой Гришка-покойник перед отпуском.
Пивасик, видимо, оценив степень внимания к своей персоне, повернул голову, прищурился и отчетливо произнес:
— Балбес!
— Ну вот, — вздохнула тетя Нина. — Вчера же уже знакомились.
Задремавший Валера, свернувшийся тугим полосатым бубликом, приоткрыл один глаз, оценил обстановку и снова закрыл. Все под контролем — на его продувной морде читалось примерно это.
— Нина Илларионовна, вы бы шли в дом, — сказал я. — Холодает.
— Вот еще! — фыркнула она. — Я в Тюмени жила, там минус тридцать — рабочая температура. А ты мне минус десять за мороз выдаешь…
Остаток дня я перепроверял свои наработки для аспирантуры, к восьми вечера, когда совсем стемнело, приехал Наиль. Он вышел из машины, прижимая к груди толстую папку, и, не успев поздороваться, оглушительно чихнул.
— Будь здоров, — вежливым голосом сказала тетя Нина. — Как раз к ужину. Потушила курочку с картошечкой, давайте мойте руки и оба к столу!
— Нина Илларионовна, я перед дорогой хорошо поел… — начал было Наиль, но тетя Нина посмотрела на него с выражением «а мне пофиг, на какую сторону у тебя тюбетейка», и он замолчал на полуслове.
За ужином юрист рассказал, что привез из Казани. Кадастровую выписку на земельный участок санатория удалось получить быстрее, чем он рассчитывал: знакомый в Росреестре ускорил запрос. Также ООО было открыто, свидетельство на руках, расчетный счет откроют в понедельник.
— Дельно, — уважительно заценил я. — А по Тимофею нет новой информации?
— По нему ничего, — ответил Наиль, макая хлеб в сочную подливку.
Тетя Нина покачала головой и вынесла приговор:
— Не мужик совсем этот Тимоха. То сестре жизни не давал, теперь на нашего Джимми взъелся. Такой в семье как ржавая труба: и починить нельзя, и выбросить совестно. А тянет всех вокруг на дно.
— Нина Илларионовна, — осторожно заметил Наиль, — тут все же юридическая плоскость…
— Юридическая, — передразнила тетя Нина. — Я за заводским общежитием, помню, присматривала, так там такие Тимофеи по три штуки на этаже водились.
Мы с Наилем переглянулись, а я пожал плечами.
— Чего непонятного? — спросила она. — Вырождается, говорю, мужик. Давай, Наилька, ешь! А то кожа у тебя, кости да нос!
Наиль рассмеялся и начал с ней спорить, а я подумал, что совсем недавно сидел на кухне один.
А ведь одиночество — доказанный фактор риска для здоровья, по силе воздействия сопоставимый с пятнадцатью сигаретами в день, это профессор психологии и нейробиологии Джулианна Холт-Ланстад с коллегами доказали на трех с лишним миллионах человек. Хроническая изоляция выжигает кортизол, гонит воспалительные маркеры вверх и разгоняет атеросклероз быстрее, чем сидячий образ жизни. Тогда я, разумеется, не задумывался об этом как о клинической проблеме, потому что у меня хватало проблем и без мета-анализов. А теперь…
Теперь за столом сидели тетя Нина, подкладывавшая юристу восьмой или девятый пирожок, Наиль, который вяло от нее отмахивался, и я, наблюдавший за ними с тем чувством, которое нормальные люди, вероятно, называют теплотой, а я, как врач с полувековым стажем, квалифицировал бы как снижение базального уровня кортизола в условиях безопасной социальной среды.
Пивасик, забравшийся на спинку стула тети Нины, негромко затянул «Еду в Магадан» — хриплым голосом и почему-то с чудовищным кавказским акцентом. Валера дремал у меня на коленях, и хвост его мерно подергивался в такт пению, хотя, скорее всего, это было совпадение.
— Вот видишь, — тетя Нина кивнула на попугая, — не все у него плохо. Поет вон даже!
— Это он не поет, — пробормотал Наиль. — Это кто-то вилкой по сковородке царапает!
Около десяти тетя Нина убрала посуду, напоила нас чаем, после чего забрала Валеру, взяла на палец Пивасика — тот, к моему изумлению, не цапнул и даже не обругал — и ушла в комнату.
Мы с Наилем, который дал себя уговорить остаться переночевать, перебрались в летнюю кухню.
Помещение было небольшое, добрую четверть занимала печка, у стены стояла кровать, рядом притулились стол с табуреткой, а теперь к ним добавилась еще и раскладушка, которую я притащил из дома. Ее по моей просьбе привез Анатолий.
— Удобства, конечно, так себе, — с иронией произнес Наиль, оглядывая узкую провисшую раскладушку, наверняка помнившую еще Брежнева.
— Зато тепло, — возразил я, пошуршал кочергой в печке, прежде чем подбросить туда пару поленьев. — И никакого городского шума.
— Городской шум я бы, пожалуй, сейчас послушал с удовольствием, — заметил Наиль, стаскивая ботинки. — Хотя бы потому, что городской шум не кукарекает в пять утра. Или со скольки они тут орут?
— Петух через два дома, — подтвердил я. — Но он ленивый, раньше шести и клюв не раскроет. Кроме того, Пивасик и Валера его отсюда гоняют.
Наиль скептически покосился на ложе, которое просело под его весом до самого пола, вздохнул и лег набок, потянув на себя одеяло.
Я выключил свет, устроился на кровати и минуту слушал тишину. Печка, правда, потрескивала, но это был, пожалуй, единственный звук. За окном, наверное, падал снег, хотя в темноте увидеть это было нельзя.
— Сергей Николаевич, — негромко позвал Наиль, читавший что-то с телефона.
— Что?
— Завтра надо обсудить лицензию на воду. Мне тут Ева Александровна прислала четырнадцать вопросов… Пипец, тут в постскриптуме еще три.
— Семнадцать, значит?
— Ага.
— Ладно. Завтра обсудим.
— И еще, Сергей Николаевич, кое-что. Раскладушка у вас, с вашего позволения, чудовищная.
— Это не моя, а Анатолия. Спи давай, великий юрист, — сказал я, невольно повторив интонацию тети Нины.
Наиль хмыкнул, раскладушка натужно скрипнула, и вскоре дыхание его выровнялось.
А я лежал и поначалу не мог уснуть. В голове, как на раскрученной карусели, крутились Ева, санаторий, лицензия на воду, Тимофей, диссертация, которую во вторник будет смотреть Борис Альбертович, билеты в Москву, реестр обременений, а еще священная роща, смета Япара, рубец на чужом эндометрии, о котором мне знать не полагалось, Ирина и Михайленко с Лысоткиным, наследство и дети, да и что-то давно не было вестей от Лейлы Хусаиновой. Как бы не пропала девчонка почем зря!
Это был так называемый эффект Зейгарник, причем очень наглядный. Блюма Вульфовна Зейгарник, умнейшая женщина, еще в двадцатых годах прошлого века доказала в берлинской лаборатории Курта Левина, что незавершенные задачи запоминаются почти вдвое лучше завершенных. Механизм прост и безжалостен: пока дело не закрыто, мозг держит его в оперативной памяти, не давая разрядиться эмоциональному напряжению. Как двадцать открытых вкладок в браузере, каждая из которых жрет ресурсы процессора, даже если ты на нее не смотришь.
Зейгарник, к слову, прожила выдающуюся и трагическую жизнь: мужа арестовали в тридцать девятом, и он погиб в лагере, она осталась с двумя сыновьями, одному из которых не исполнилось и года, саму ее отстранили от работы в пятидесятом, во время борьбы с космополитизмом. И при всем этом стала основательницей советской патопсихологии, получила премию Курта Левина от Американской психологической ассоциации и дожила до восьмидесяти восьми. Вот уж кто знал толк в незавершенных делах.
Впрочем, для борьбы с эффектом существовал простой прием: выгрузить все из головы на бумагу. Записанный план воспринимается как частичное завершение, и хватка ослабевает.
Я встал, стараясь не скрипеть половицами, нашарил на столе блокнот, включил фонарик телефона и быстро написал:
1. Лицензия на воду — обсудить с Наилем.
2. Подготовить реестр обременений для Евы.
3. Тимофей — ждать.
4. Диссертация — все готово, дописать научную новизну и результаты патентного поиска.
5. Смета Япара — к понедельнику.
6. Выяснить статус — иск Алисы.
7. Созвониться с Лейлой.
8. Ирина, встреча в Москве.
9. Годовщина смерти Беллы, Маруся и Сашка. Отдать им деньги.
Закрыв блокнот, лег обратно и с удовлетворением отметил, что карусель замедлилась. Не остановилась совсем, но хотя бы перестала мелькать.
А потом я еще какое-то время лежал, глядя в темный потолок, слушал посапывание Наиля и думал о том, моя новая жизнь, которая начиналась со смертельного приговора через три–пять месяцев, как-то незаметно наполнилась хорошими людьми. И это, пожалуй, было лучшим лекарством из всех, что мне попадались.
Система, впрочем, об этом молчала. Наверное, потому что не все поддается оцифровке.
Глава 4
Утро воскресенья началось со скандала. Вернее, не так.
Сначала я поднял Наиля, который пытался отбиваться ногами, в итоге грохнулся с раскладушки и, чертыхаясь, наконец встал. Потом мы пошли умываться, обливаться, делать зарядку, и Наиль один раз уволился и дважды проклял тот день, когда познакомился с Епиходовым Сергеем Николаевичем (при всем уважении), а дальше отправились завтракать.
И вот как только мы с Наилем со словами «Доброе утро, Нина Илларионовна!» переступили порог дома, тетя Нина категорично заявила:
— Я понимаю, что сегодня совсем не четверг, а воскресенье. Но у нас обязательно должен быть рыбный день!
— О как! — прокомментировал это заявление я и уселся за стол.
— О как! — заверещал Пивасик, радостно щелкнул клювом и опять утихомирился на своей этажерке.
— Нам нужен минтай, — продолжила нагнетать тетя Нина, щедро накладывая нам с Наилем рисовой молочной каши в тарелки. — Сергей Николаевич, купи сегодня где-нибудь минтай. Я буду его тушить на обед.
— Ненавижу минтай, — скривился Наиль, подтянул к себе тарелку с кашей, а затем мечтательно вздохнул. — Зато ужасно люблю стерлядь.
— Не выражайся! Ты же в приличном обществе! — Тетя Нина отвесила ему легонький, но довольно обидный подзатыльник. А затем не выдержала и хрюкнула от смеха.
Впрочем, Наиль отреагировал на это усмешкой.
Как ни странно, тетю Нину с ее выкрутасами сразу же полюбили все в нашем мужском коллективе: и Валера, и Пивасик, и Наиль. Поэтому позволяли собой манипулировать. Чем она беззастенчиво и пользовалась. Побаивалась тетя Нина только меня и ни с того ни с сего называть стала по имени-отчеству, как будущего начальника. Да и то тушевалась она слегка и, как я подозревал, до поры до времени, пока не встанет на ноги.
— И вот что ты сразу замер? — взглянула она на юриста и укоризненно покачала головой. — Наиль, у тебя такой изможденный вид, что ты сегодня обязательно будешь есть тушеный минтай. Причем двойную порцию. Это даже не обсуждается!
Наиля аж передернуло.
— Это очень полезно. Правда, Сергей Николаевич? — обратилась она ко мне за поддержкой.
Я, конечно, мог бы встать на сторону Наиля, чисто из мужской солидарности. Но тут вспомнил, как он когда-то подсылал ко мне гопников, и решил мелко и пакостно отомстить.
— Очень полезно, — с глубокомысленным видом покивал я, доедая кашу. — Это же самая диетическая рыба у нас. В филе минтая много легкоусвояемого белка, йода, селена и полезных для сердца омега-3. Если употреблять минтай хотя бы раз в неделю, значительно улучшится работа сердечно-сосудистой и эндокринной системы, а также будет повышаться иммунитет и укрепляться кости. Мы с тобой, Наиль, не молодеем, поэтому как раз минтай нам и нужен. Тут тетя Нина абсолютно права. Да и вообще, внешний вид улучшится, поверь. При этом в нем практически нет углеводов. Так что не разбомбит.
В этот момент к столу подошел Валера и возмущенно мяукнул: он учуял, что мы едим молочную кашу, а ему не дают.
— Валера, ты будешь завтракать после всех, — непререкаемым голосом сказала тетя Нина, которая в этих вопросах была тверда, словно пряники Пермской кондитерской фабрики. — Утром ты уже пил молоко. Так что пусть пройдет хотя бы два часа. А то ты скоро на колобок станешь похожим, жиропчик малолетний.
— Суслик! — поддержал тетю Нину Пивасик.
Несолоно хлебавши суслик Валера надулся и обиженно отошел в сторону, даже хвост его горестно поник. А мы вернулись к прерванному разговору.
— Кстати, о молоке, — сказала тетя Нина. — Я вчера поздно вечером выходила во двор и внезапно обнаружила на пороге банку. Трехлитровую. Снова. Кто это вам молоко постоянно носит?
— Сам не знаю, — пожал плечами я и для дополнительной аргументации развел руками. — Уже вторую неделю приносят, и каждый раз трехлитровую банку от вечерней дойки. А один раз так даже сливки приносили. И ни записки, ничего.
— Молоко — это хорошо, — глубокомысленно сказала тетя Нина. — Надо будет приготовить тыквенную кашу. Если получится, конечно, где-то купить тыкву в этих краях. Но молоко ведь приносят не просто так? И раз вы деньги за него не платите, значит, потом будет долг? — Она повторила все те слова, что ранее мне говорили Серегины родители.
— Ох, не знаю, — закручинился я. — Уже пытался обмен произвести, ответно конфеты с кофе на пороге оставлял, но молоко они опять принесли, а мой презент не забрали.
