Хотя… О каком сопротивлении могла идти речь – те парни были из личной охраны князя, и любое сопротивление им – словесное, или, тем более, физическое, рассматривалось как мятеж против самого Восина, с печальными последствиями для бунтовщика и его семьи.
Взяли меня тёпленьким во всех смыслах этого слова. Конечно, знай я, что меня ждёт, то так просто не дался бы, но спокойная жизнь, вкупе с принятым алкоголем и планами на мирное будущее, сделали своё дело – я даже обрадовался, когда парни сообщили мне, что князь желает меня видеть, а потому, прислал их – ведь я же не местный, и могу не знать, что приказы князя должны исполняться немедленно.
С последним я был совершенно согласен, а потому быстро одевшись принялся сам торопить бойцов охраны, решивших немного освежиться нашим вином.
Не знаю, был ли то приказ, или в охрану князя брали только молчунов, но всю дорогу мы проделали в тишине, как я не старался разговорить своих спутников, пытая их на тему предстоящей встречи. Бесполезно. С таким же успехом я мог попробовать обратиться к дереву, даже больше – оно, устав от моего многословия, скорее всего бы уронило на меня сухую ветку, спеша прекратить навязчивую трескотню.
Свои попытки я продолжал ровно до того момента, как дорога, шедшая от озера до центрального поселения, той деревни, где стоял дом князя, не закончила петлять меж холмов, выскочив на равнину.
– Это… Это… Что?! – вскинув руку я указал на тёмную громадину, возвышавшуюся на немаленьким, в четыре этажа, домом князя.
То, что на хамул прибыль дирижабль я понял сразу, но мне, прежде ни разу, не видевшему вблизи, да и вдали тоже подобную машину, было позволительно банально обалдеть. И да – было от чего.
Дирижабль был огромен.
Позже я узнал его размеры. Так, в длину, он был ровно триста метров, а в высоту – полсотни. Такое соотношение, один к шести, считалось на Перене за оптимальное для машин среднего класса, которые должны были сочетать в себе хорошую скорость с солидной грузоподъёмностью. Белый Гром, бывший как раз типовым средняком, мог нести почти пятьдесят тонн – здесь и далее я буду использовать привычные меры, дабы не усложнять повествование, мог лететь держа крейсерскую, то есть оптимальную скорость в течении трёх десятков дней, составлявшую, примерно шестьдесят воздушных узлов, или, говоря по наземному, чуть больше семидесяти километров в час. Экипаж корабля насчитывал двести пятьдесят человек, большую часть которых были стрелками, высыпавшими, при необходимости, на две пары откидных палуб, тянувшихся вдоль корпуса.
Всё это рассказал мне один из моих сопровождающих, а в конце, не скрывая своей зависти, добавил, что он бы дорого заплатил, разреши ему князь свалить из этой дыры на борт Белого Грома. Понятное дело, что мне, постоянно влипавшему в опасные для жизни переделки, его восторги показались неуместными, но озвучивать своё мнение я не стал, предпочтя восторженными кивками выразить полнейшее одобрение его словам. Стать матросом он не мог – между князем и его племянником было заключено соглашение, полностью преграждавшее порывы молодёжи свалить с родного хамула. Была не только запрещена любая вербовка, но даже если юный искатель приключений сумел бы тайком пробраться на борт, то по его обнаружении дирижабль немедленно лёг бы на обратный курс, спеша возвратить такого зайца. С неприятными последствиями для последнего, разумеется.
Князя мы нашли за его домом, который, несмотря на искусную резьбу и общую монументальность которого, я мог назвать только так, но никак не дворцом, как он именовался в народе.
– Привели? – Восин, невысокой и подтянутый, кивнул своему собеседнику, не то спрашивая охранников, не то извещая гостя о прибытии моей персоны.
– Охотник. Упал со Льда, – в своей излюбленной манере – короткими фразами, принялся он вводить в курс дела племянника – мужчину слегка за тридцать, с хорошо заметной сединой в коротко стриженных волосах.
– Силён. Стрелять умеет. Драться – тоже. – Продолжил князь, пока молодой рассматривал меня так, словно я был конём, выставленным на продажу.
– Крепок. Падал неизвестно сколько, ударился об воду и только, – он несильно ткнул в меня пальцем: – Память потерял. Но всё понимает. Цени.
Шумно выдохнув – было видно, что последняя, чрезмерно длинная фраза утомила моего нынешнего господина, он щёлкнул в воздухе пальцами, чтобы секунд через десять, издав ещё один вздох облегчения, подхватить с подноса кружку вина.
Поднос, на котором было всего две кружки, понесла симпатичная девица, формы которой прямо-таки рвались наружу, стянутые тонкой материей. Но сегодня был не её день – молодой господин, оставив без внимания её прелести, продолжал изучать меня, лишь механически кивнув ей, в знак благодарности.
Но плохой день был не только у неё.
Слова князя, особенно последние, мне совсем не понравились – я уже хотел открыть рот, чтобы выразить своё несогласие с происходящим, как племянник, коротко кивнув дяде, стукнул своим стаканом о его.
– Беру! Стрелков всегда мало – дохнут, черти, как не сберегай их. Эй, Сасим! – Взмах капитанской руки отделил от небольшой кучки людей, стоявших метрах в десяти за его спиной высокого, крепко сбитого человека. Как и все люди той группки, он был одет в пепельного цвета куртку и широкие, чем-то похожие на шаровары штаны, низ которых скрывался в высоких шнурованных ботинках. На груди, над сердцем и на обоих предплечьях красовалась эмблема корабля – тёмно-синий диск, в центре которого висело белое облачко, из которого, в свою очередь, били налево и направо две жёлтых молнии.
– Принимай стрелка. Поставишь на… – не став заканчивать фразу племянник недовольно дёрнул головой: – Сам решишь. Свободен.
– Эй? Пого… – Мой вопль возмущения был задавлен в зародыше широкой ладонью Сасима, накрепко запечатавшей мне рот.
– Новичок изволит благодарить ваши милости, – Сасин согнулся в поклоне, одновременно потянув мою голову вниз. Лапища у него была ого-го, а потому особого выбора не было.
– Ах, пустяки, – Восин, расплылся в довольной улыбке: – Пойдём, Вельш, – обратился он к племяннику: – Нехорошо. Вино греется, девки стынут. Пошли.
Жизнь на борту дирижабля можно было бы назвать сносной, если б не отношения в экипаже. Не, я всё понимаю, со своим уставом в чужой монастырь не лезут, но принятые здесь за норму отношения, были, как по мне, просто скотскими.
Кастовость – вот, наверное, слово, определявшее жизнь на борту. Попробую пояснить – ваш покорный слуга, ставший стрелком второй линии, не имел даже имени. Его мне заменил номер «Л Два-два-семнадцать», определявший, прежде всего, моё место по боевому расписанию на левом борте. За борт отвечала буква «Л», а что до остального, оказавшегося более сложным, расскажу поподробнее.
Помните, выше я говорил, что Белый Гром имел две стрелковые палубы? Откинувшись от корпуса, они шли одна над другой от кормы и до носа, расширяясь на окончаниях корпуса, во всех своих сечениях походившего на веретено. Отсюда разбегались по своим местам стрелки, и здесь же находились устройства распределения пара, от которых, по гибким шлангам подавался пар в ружья бойцов. Одно у носа, одно в корме на каждой палубе. Зачем я так подробно про это рассказываю? Ну, во-первых, Белый Гром был первой подобной машиной, на борту которой я оказался, а во-вторых – потому, что, называя его двупалубным, как в Сущем было принято, совершенно упускалась из внимания третья палуба, воевать на которой мне и предстояло.
Третья палуба, в четверть длины от своих сестёр, располагалась выше второй метров на пять, и подняться на неё можно было по лесенке-трапу – что соединял вторую и эту. Официально, короткая палуба считалась частью второй, и оттого мой номер начинался с двух двоек, перевести которые можно было как «вторая часть второй палубы». С цифрой семнадцать всё было проще – то был номер моего места, откуда я должен был вести огонь. Номера шли от лесенки к корме, бойцов, всего тут было двадцать, и, как вы уже понимаете, место моё было практически в самом конце стрелковой шеренги, или линии.
С одной стороны, это было хорошо – наш старшина, занимавший квадрат с цифрой один, был от меня далеко, избавляя от своего внимания. Но вот, с другой стороны, это место, да что там – все места нашей шеренги, считались проклятыми, куда отправляли нарушителей, заменяя смертную казнь подобным назначением. Что-то навроде штрафбата, покинуть ряды которого можно было либо получив ранение, либо сумев выжить в нескольких боях.
Причина подобного была проста – совсем рядом с нами, метрах в семи от края палубы два-два, рубили воздух лопасти пропеллеров, толкавших наш дирижабль вперёд. На Белом Громе движков было два – по одному на каждом борту. На более крупных их количество доходило до четырёх, но были и гиганты с шестью, и даже восемью двигателями.
Так вот. В той части предисловия, где я рассказывал о тактике воздушных боёв, говорилось о том, что главной целью стрелков, кроме солдат противника, были именно винты, поломав которые можно было лишить цель хода. А стреляли тут картечью. припоминаете? Вот именно сюда – на самый опасный участок в бою я и угодил.
Жили тут недолго – а попробуй выживи, под градом свинца. В общем – недолго и невесело. Стрелки, вообще, считались расходным материалом, но если смертность среди линейных была не более тридцати процентов, то наша доходила до семидесяти, и это считалось вполне нормальным, допустимым показателем. Почему недолго – понятно. Что же до того – почему невесело, то подобное так же было просто.
С нами – с теми, кто носил на своём номере две двойки, никто не общался, словно мы были зачумлёнными.
Причина была проста – а зачем завязывать отношения с тем, кто уже в следующей схватке сдохнет?
Переживай потом – мол, ах, какой хороший человек был!
Нафиг. Вас уже нет – не стоит напрягать голову замечая то, чего нет. Так что да – ходите, разговариваете, жрёте и всё прочее – но отметка смерти – вот она, у вас на груди, и лучше лишний раз эту злобную старуху не искушать своим вниманием, а то кто знает – вдруг ей глянешься и проклятые цифры перескачут и на твою грудь?!
К сожалению, подобное, я про отрицание нашего существования, распространялось не только на общение. Не хотят замечать и разговаривать – да пофиг. Переживу. Хуже было то, что два-два, а нас называли именно так, и кормили хуже всех, и условия жизни были самые хреновые на борту. Простым стрелкам, линейным, хоть и считавшимся дном корабельной иерархии, всё же полагался приличный паёк и вполне комфортный гамак, растянуть который можно было в казарменном отсеке.
Упс…
Прошу прощения – я совсем забыл рассказать о внутреннем устройстве дирижабля, без которого дальнейшее повествование будет непонятным. Исправляюсь, благо займёт это совсем немного времени.
Внешний вид вы уже представляете. Внутри всё тоже было просто.
Внутри веретена гондолы, разбитой на герметичные отсеки с летучим газом, а почти у самого дна располагался цилиндр обитаемой части. От него, к носу, корме и бортам, поднимались неширокие коридоры, по которым можно было добраться до своих постов. На нос спешили штурманы и вперёдсмотрящие, к корме – механики, что отвечали за движки, ну а что до бортов, то сюда, стоило только раздаться дребезгу боевых сирен, спешили стрелки. Ага – линейные, не мы. Ещё добавлю, что в колбасе – так на жаргоне была прозвана обитаемая часть, был грузовой и технический трюм. Про первый говорить не буду – из названия и так всё ясно, что же до второго, то именно там хранились запасы камня сак, порошок хелиума и отсюда разбегалась по газовым карманам сеть трубопроводов, позволявших как наполнять отсеки газом, так и откачивать его, регулируя подъём и крен корабля. Все эти отсеки соединяла сеть узких ходов, позволявших механикам, что отвечали за газовое хозяйство, быстро добираться до места, требовавшего ремонт, который они проводили, нацепив на лица дыхательные маски. Последним, о чём стоит упомянуть, был резервуар с водой, занимавший весь низ колбасы. За водой следил особый офицер, так и называвшийся – Хранитель Воды, в обязанности которого входило не только проверять уровень в трюме, но и отслеживать состав, уберегая котлы с трубопроводами от накипи, бывшей врагом номер один для любой паровой машины.
Так вот – даже стрелки, чьи казармы расположились прямо над запасами воды, жили куда как комфортнее нас, имея гамак, шкаф для формы и личных вещей и даже откидной столик на четверых, за которым можно было как поесть, так и скоротать время игрой в карты, или кости с товарищами.
Мы же были лишены даже подобного, минимального уюта.
Местом обитания два-два был установлена техническая выгородка, одной стеной примыкавшая к турбинно-паровому отсеку, а полом к кочегарке, отчего у нас было постоянно жарко, шумно и душно. Здесь, сидя на горячем полу, мы ели – еду нам приносил дежурный разносчик в закрытых судках, спали и коротали время кто в молитвах, а кто и в беседах, давших мне много информации о мире Сущего. Плюсов у нашего расположения было ровно два.
Во-первых, нам, при тревоге, не нужно было мчаться сломя голову вверх по коридору, опасаясь грохнуться на ступеньках под ноги товарищей. Могли и затоптать, а что – подобные случаи на дирижаблях были нередки. Наш путь на боевой пост был совсем коротким – небольшой, в четыре шага, коридорчик и дверь, открыв которую ты оказывался на палубе два-два, прямо у винтов, рубящих воздух своими лопастями.
Второй момент относился к той стороне жизни, говорить о которой в приличном обществе непринято. Я о сортире. Эта неотъемлемая часть бытия решалась на дирижабле просто – местные клозеты представляли собой шахты, от каждого очка шедшие вертикально вниз. Более комфортные у офицеров, простые у рядовых и просто дырки в полу для стрелков. Думаю, будет понятно, если я просто скажу, что находиться под дирижаблем, величественно проплывающим над вашими головами в мире Сущего, было не самой лучшей идей.
Что же до нас, то, по понятным причинам, мы были лишены и этой, маленькой, дурно пахнущей радости. Но не стоит думать, что в этом был ещё один минус. Да, спокойно посидеть, вволю покряхтеть, издавая прочие, соответствующие моменту звуки мы не могли. Но, зато, наши, кхм, результаты отправлялись не вниз, на головы обывателей, а перемолотые в пыль пропеллерами, устремлялись за корму прямо в лицо тем, кто висел у нас за кормой. Другим приятным моментом – приятным, разумеется, для нас, было то, что при удаче наши продукты жизнедеятельности, счастливо проскочив меж лопастей, отлетали не назад, а в сторону корпуса – самого его кончика, где сверкал на солнце личный герб капитана – князя Вельш. Да, мы этим гордились, пусть попадание понятно чего на герб нашего господина было сомнительным достижением. В нашей среде даже царил дух соревнования, в котором победителем становился тот, чей продукт покрывал собой наибольшую площадь.
Знал ли об этом князь?
Скорее всего – да, но что он мог сделать? Выкинуть нас за борт?
Пффф…
А кого на наше место? Просто так же линейного в два-два не засунуть. Ага – попробуй и завтра без малого две сотни стрелков бунт поднимут – ведь если сегодня моего товарища без вины в два-два суют, то завтра что? Меня? Да уж лучше на Вольные острова уйти, в пиратах всё шанс выжить есть.
В общем, всё, что мог сделать Вельш, так это ежедневно посылать чистильщиков, драить герб, объясняя подобное занятие уважением к своему клану.
Теперь, когда моё положение чуть стало для вас более понятным, кратко пробегусь по остальным членам экипажа и командной структуре корабля.
Первым, и главным, как легко догадаться, был князь Вельш – владелец и капитан Белого Грома. Царь, бог, судья и всё-всё-всё прочее для любого, оказавшегося на борту.
Ниже него шли три старших офицера, или помощники – для нас они были божками калибром помельче, но всё одно способными серьёзно испортить жизнь рядовому быдлу – то есть нам, о чём офицеры не уставали напоминать при каждой встрече.
Помощники были равны между собой и назывались – Хозяин Тропы, Хозяин Воды и Хозяин Меча. Пару слов о каждом.
Хозяин Тропы, невысокий, совершенно лысый и толстый мужик, которого я бы принял за обленившегося клерка, отвечал за прокладку курса и маневрирование. Звали его Еканус, и под его началом было полтора десятка человек, назвать которых можно было штурманско-рулевой группой.
Про Хозяина Воды выше уже упоминалось. Колонирий, кроме воды, держал под своим контролем не только всю механику дирижабля – котёл, двигатели, подачу пара, освещение, связь и многое-многое другое, но был на борту аналогом суперкарго – не только заключая контракты на фрахт и следя за размещением грузов, но также следя за запасами решительно всего, необходимого Белому Грому. Собачья должность, скажу я вам. Не знаю, сумел бы я, вот так, не имея компьютеров с базами данных, держать в идеальном порядке всё наше немаленькое хозяйство. Наверное, скорее нет, чем да. Внешне он был высок, лицо – открытое, располагающее к неспешной беседе и только он, единственный на борту, имел право носить длинные волосы, заплетённые в тугую косу. Была эта привилегия данью традиции, бонусом от Вельша, или ещё чем-то – не знаю. Для всех остальных было всего два варианта причёсок – короткий, не более сантиметра, ёжик, носить который могли только офицеры, и армейский «ноль» для всех остальных.
Управляться со своим немаленьким хозяйством Колонирию помогало с полсотни матросов, бывших, как и люди Екануса на особом, привилегированном положении. По сравнению с подчинёнными Хозяина Меча, конечно. Замечу, что эти полсотни, кроме уже перечисленных забот, отвечали за готовку еды, в общем были весьма способными парнями, в полной мере отрабатывавшими своё усиленное жалование.
Сасин, уже знакомый вам, на их фоне выглядел бледно. Да, под его началом было почти две сотни бойцов, но… Но что можно сказать хорошего об отребье, готовом лезть под пули ради мизерного жалования да пайка, выдаваемого два раза в день? То ли дело подчинённые других командиров – зачастую хорошо образованные, с руками, растущими из правильных мест, эх! Да что тут говорить – даже десятники линейных стрелков выглядели деревенщиной на их фоне. Про себя и про два-два я вовсе промолчу, не имея достойных для такого сравнения, эпитетов.
Упомянув высшее командование нельзя не остановиться на ещё одной фигуре, присутствовавшей на борту, пусть и не относящейся к воинскому сословью. Речь идёт о нашем жреце, представителя и слуги Мариса Быстроногого, бывшего покровителем света и путешественников. К разряду последних себя относили все, хоть раз, но покидавшие родной дом, а потому, неофициально, этот бог весьма почитался как среди торговцев, так и военных.
На Бегом Громе Мариса представлял жрец Самул – человек среднего роста, чуть лысоватый, самой обыкновенной наружности. Службы он проводил регулярно, но я, пользуясь статусом два-два, на них бывал редко. Да нас и не гоняли на все подобные мероприятия, законно считая, что мы и так близки к богу. С самим Самулом, на борту, я сталкивался всего пару раз и, должен сказать, мне он понравился. Не было в нём эдакого презрительного высокомерия, открыто декларируемого всеми остальными членами экипажа. Можно даже сказать, что вёл он себя крайне учтиво, каждый раз ласково улыбаясь и благословляя меня, когда наши пути пересекались. До разговоров с таким дном как я, он, разумеется, не снисходил, а что до меня, то я предпочитал помалкивать, почтительно склоняя голову, когда облачённый в оранжевые одежды жрец, величественно проплывал мимо.
Кроме своих прямых обязанностей – проведение служб, распевание гимнов и прочего, Самул служил эдаким психотерапевтом, доступным для всех членов экипажа. Кроме два-да, конечно. К нему можно было прийти любому с любыми проблемами, так что наш жрец всегда был в курсе психологической ситуации на борту. Кому-то он помогал, кому-то нет, но все члены экипажа относились к нему с огромным уважением. Можно даже сказать, что авторитет Самула был выше княжеского, но сам он всячески отрицал подобное, всегда первым склоняясь перед князем.
Закончив с такой благолепной картиной, перейду к своим ощущениям, благо брат Тодд научил меня многому. За радушной маской я видел опытного интригана, холодного и расчётливого, человека, готового пройти по телам тех, кого только что называл друзьями, заверяя в своём полнейшем расположении.
К сожалению, дальнейшие события, лишь подтвердили мою правоту, но о них речь пойдёт в своё время.
Жизнь на борту текла размеренно и даже лениво. Я говорю про нас – два-два, дёргали которых только по учебным тревогам, при которых всё, что от нас требовалось, это выйти на свою короткую палубу, подключить ружья к шлангам паропроводов, и, глядя вниз, зубоскалить над линейцами – линейными стрелками, сбивавшими строй под мат десятников. Нас не гоняли. Вернее, гоняли, но не так злобно, как постоянно путавших шланги и свои места бойцов внизу. Можно даже сказать, что десятник, поставленный над нами, был вежлив в своих просьбах поторопиться и громко не ржать, когда внизу разыгрывалась очередная, особо смешная, сценка. Мне кажется, что Рикмс, так звали его, чувствовал свою вину в том, что его место, по боевому расписанию, было подле узла распределения пара – обшитого бронёй цилиндра выше и шире среднего человека. Какая-никакая, а защита, в отличии от нас, стоящих на палубе совершенно открыто.
Обычно, учения проходили так – минут за пять до того, как колокола громкого боя примутся наполнять коридоры корабля своим дребезгом, Рикмс, осторожно постучав в дверь нашего отсека, появлялся на пороге.
– Господа, – несколько раз кашлянув в кулак, он окидывал нас виноватым взглядом:
– Прошу пройти на палубу. Учения, – тут он всегда разводил руками, словно извиняясь за беспокойство.
– Чё, опять? – Эту фразу, произносил номер три, считавшийся авторитетом в нашей среде. Ещё бы! Он был единственным два-два, выжившим в двух с лишним десятках боях, что, при нашей смертности, считалось невероятным достижением и удачей. Мы его так и звали – Счастливчик Три.
– Прошу прощения, – тут Рикмс снова кашлял в кулак, а Счастливчик, поворчав для вида, поднимался на ноги, подавая всем нам сигнал – пошли мол.
О самих учениях рассказать что-либо интересного сложно.
Выйдя на палубу, мы разбирали шланги. Перепутать было сложно – тонкий рукав заканчивался толстой медной манжетой, которую следовало подключить к ружью, заняв своё место. Здесь напутать тоже было сложно – палуба была расчерчена на квадраты с номерами так что ошибиться не мог даже самый тупой имбецил, окажись он на борту, так что проделывали мы всё это быстро и чётко. В отличии от наших линейных собратьев. Не, я, конечно, понимаю, что одно дело, когда нас мало и мы, не спеша разобрав шланги, нога за ногу, разбредались по своим квадратам, и совсем иное, если речь идёт о сотне солдат, подгоняемых разноголосыми воплями десятников. Вот тут госпожа Путаница отрывалась по полной, заставляя нас ржать, видя клубок перепутанных шлангов и кучу-малу дёрганных стрелков, спешащих выдернуть из общего месива именно свой шланг.
Для объективности картины замечу, что, в общем, всё происходящее, хоть и выглядело смешно, но укладывалось в принятую норму, требовавшую привести корабль к бою не более чем на девять минут. Кто установил подобную норму, на чём основывались именно девять минут – не знаю.
После построения, когда все стрелки стояли на своих местах, а шланги были аккуратно сложены вдоль корпуса корабля, начиналась вторая фаза этого шоу, которая официально называлась «стрельбы», а я прозвал «щёлк-щёлк». Почему так? Судите сами.
Стоило построению закончиться, а десятникам доложить офицеру о готовности линии вести огонь, как следовала команда:
– К стрельбе… Приготовиться!
Следующее короткое движение, волной прокатывавшееся по линии, сопровождалось дружным, слитным щёлканьем раскрываемых ружей.
– Целься! – это была вторая команда, рождавшая второй щелчок – уже от закрытия переломленных стволов, в зев которых были опущены бумажные кулёчки с картечью.
– Пли!
Тут должен был бы раздаться дружный залп, но это были учения, пар не подавался, а потому команда рождала лишь шелест спусковых крючков, открывавших клапаны высокого давления.
Далее следовали вводные – стрелять вверх, вправо, или куда-нибудь ещё. Стрелки послушно наводили стволы, жали скобы, переламывали ружья – и так по кругу, пока не выйдет отведённое на тренировку время.
Скука, чего говорить.
Всего мне пришлось поучаствовать в пяти, или шести подобных учениях, но Рикмс нас не гонял. Ему было достаточно и того, что мы выбирались на палубу сильно опережая норматив, а что до всех этих «щёлк-щёлк», то тут он за нами не следил, разумно оставляя дрессировку нам самим. Это было понятно – будем хорошо стрелять – выживем, ну а нет… Что ж… Мы – два-два, а тут надолго не задерживаются, если ты Счастливчик, конечно.
Дни шли за днями, складываясь в наполненные бездельем недели, а мы всё так и сидели в своём отсеке, покидая его только ради отправления естественных потребностей. Пару раз наш дирижабль спускался на какие-то хамулы и тогда мы, столпившись на своей палубе, могли полюбоваться зеленью травы, деревьями, домиками поселений и сбежавшимися к Белому Грому людьми, особо высматривая, конечно же женщин, ставших для нас чем-то эфемерным в своей недоступности. На берег нас не пускали – ясно дело, сбежим сразу, а потому, при таких посадках, Рикмс, не забыв извиниться в своей манере, убирал лестницу, соединявшую наш палубный огрызок с палубой два и запирал дверь, отсека, жёстко ограничивая дозволенное к перемещению пространство. На последнее было плевать – после нескольких прогулок по колбасе, когда мне довелось испытать на своей шкуре отношение экипажа к два-два, покидать свой мирок желания не было. Но всё же, скрывать не буду, было очень больно смотреть на развлечения остальных, даже линейных, прямо-таки купавшихся в волнах внимания жителей и жительниц безымянных хамулов.
Сколько времени так продолжалось – не знаю. Я всё больше тупел, чувствуя, как медленно, но верно деградирую, превращаясь в придаток к ружью – дешёвый механизм, умеющий выполнять лишь скудный набор команд.
Признаюсь – я даже ждал визиты Рикмса, приносившие хоть какое-то разнообразие в наш быт, а потому, когда он, в один из длинных, пустых дней, возник на пороге, был рад его появлению не меньше, как если бы в дверном проёме появилась местная мисс Сущего в неглиже.
– Прошу прощения, господа. Я… Я… – Сегодня наш начальник был бледнее обычного и заикался, чего прежде за ним не наблюдалось.
