На мостике «2525» никто не позволил себе ни возгласа, ни аплодисментов, но воздух ощутимо переменился: люди вспомнили, как выглядит попадание по чужим.
— Попадание, цель потеряла ход, — лейтенант Завадовская зачитывала доклады, едва поспевая. — Ещё попадание... Третья цель, прямое в артиллерийскую палубу... Коменданты ведут огонь по графику захвата, очередь целей растёт, Александр Иванович.
— Дистанции?
— Ближние и средние. Бьют аккуратно, господин контр-адмирал. Пока — аккуратно.
Слово «пока» она выделила настолько, чтобы я его расслышал.
— Потери противника фиксируете?
— Фиксируем, — радостно отозвалась Завадовская. — Несколько вымпелов лишились хода, у двоих выбита артиллерия. Подтверждённых уничтожений нет: коменданты бьют по машинным отделениям и орудийным палубам, как приказано.
— Правильно бьют. Нам нужен противник, который не стреляет, а не противник, который красиво взрывается.
Несколько минут сектор работал на нас. Крепости выцеливали тех, кто держался на отшибе: одиночные вымпелы, охранение, повреждённых, отходивших на восстановление щитов. Корабли Суровцева выходили из строя один за другим — без героики и фейерверков, обыденно: потерял ход, потерял орудия, потерял интерес к сражению.
— Признаю, — сказал Пападакис, наблюдая, как очередная чужая отметка гаснет до жёлтого. — Канониры фортов стреляют лучше, чем я о них думал.
— Они стреляют лучше, чем сами о себе думали. В этом и состоял главный риск.
— Перехват открытых частот противника, — Завадовская вывела звук на мостик. — Думаю, вам стоит послушать.
Эфир противника звучал так, как звучит всякий эфир, в котором план перестал совпадать с действительностью. Кто-то требовал доложить, откуда огонь. Кто-то докладывал и сам себе не верил. Кто-то вызывал флагмана, не дозывался и с горя вызывал соседа. Слова были разные, интонация одна — интонация людей, обнаруживших, что декорации в виде фортов у них за спиной начали серьёзно уменьшать количество кораблей их эскадры.
Один голос запомнился мне особенно: немолодой, командирский, он трижды подряд повторил в пустоту один и тот же вопрос — кто ведёт огонь по четвёртому ордеру, и с каждым разом в нём убывало командирского и прибавлялось человеческого. Я мог бы ответить. Воспитание не позволило. Вскоре частоту накрыло глушение уже с их стороны: на флагмане сообразили, что паника, транслируемая в открытый эфир, работает на противника.
— Минуту назад самым обманутым человеком в секторе был я, — сказал я. — Приятно было передать это звание.
— Получателям достаётся, — отозвался Пападакис.
Впрочем, звание неудачников у них отобрали быстро.
Паника во флоте живёт до первого внятного приказа, а внятные приказы были той статьёй снабжения, в которой Валериан Николаевич Суровцев никогда не знал дефицита. Самого приказа я не слышал, но содержание читалось по манёвру на карте, как по губам. Видимо, с флагмана коротко привели капитанов в чувство: перемена началась почти одновременно по всему центру сектора.
Корабли Суровцева, вместо того чтобы рассыпаться и выходить из-под огня, разом двинулись вперёд — на максимальное сближение с остатками эскадры контр-адмирала Зиминой. Они подныривали под наши борта, вцеплялись захватами, сцеплялись с теми, кого четверть часа назад увлечённо жгли, — и каждый наш корабль превращался для них в укрытие. Прячься за тем, кого убиваешь, и пусть его защитники решают задачу, у которой нет правильного решения.
Ход был грязный, умный и безукоризненно своевременный. Меня это не удивило и не утешило.
— Он ведь понимает, что по сцепкам мы стрелять не станем, — сказала Завадовская. Это не было вопросом.
— Понимает. На этом манёвр и построен. Суровцев всю службу изучал не корабли, а людей, и точно знает, чего они не сделают. Такое знание защищает лучше нимидийской брони.
Хуже другого было то, что сцепка решала Суровцеву и вторую задачу: абордажным партиям не нужны шаттлы там, где борта прижаты друг к другу. Укрываясь от крепостей, он одним манёвром раздавал приказы по абордажу каждого уцелевшего корабля эскадры Зиминой — оптом, не отвлекаясь от основного дела. Про флагманский линкор я себе думать запретил: эта мысль стоила слишком дорого в единицах самообладания.
Для канониров фортов центр сектора за считанные минуты превратился из тира в ювелирную мастерскую. Только что цели ходили отдельно и гордо — теперь на каждой чужой отметке висела наша, и по общему каналу стало слышно, как коменданты по два раза переспрашивают целеуказание.
— Форты запрашивают разрешение на огонь по сцепленным парам, — Завадовская произнесла это так, как переносят стекло.
— Запрещаю. По сцепкам не бить. Работать только по свободно маневрирующим.
— Свободно маневрирующих всё меньше, господин контр-адмирал.
— Значит, стрелять будем всё реже. Передайте дословно.
Запрет опоздал. Не весь — но опоздал.
В первые, самые азартные минуты, пока очередь целей казалась бесконечной, несколько десятков зарядов легли не туда. Плазме с таких дистанций безразлично, какие коды опознавания у борта, в который она пришла: физика не присягала никому. Доклады о своих приходили с задержкой и от задержки делались тяжелее: повреждения носовых отсеков, потеря хода, разгерметизация палуб — и в каждой строке позывные, которые я знал по утренним перекличкам.
За каждым таким позывным стояла команда, которая с утра видела в крепостях своё спасение. Спасение стреляло в обе стороны, и отвечать за это предстояло мне — если доживу до ответа.
Я сам требовал бить прицельно и выверенно. Они и били — прицельно в кашу, в которой выверять было уже нечего.
— Орудия прекращают огонь по секторам плотной сцепки, — доложила лейтенант Завадовская. — Стреляют по готовности. Всё реже.
— Добро. Реже — это сейчас лучшее, что мы можем сделать для своих.
Легче от этого приказа не становилось никому. Канониры, дождавшиеся наконец своего сражения, снова превращались в зрителей — теперь уже с заряженными орудиями и очередью целей, к которым нельзя прикоснуться. Я слышал по общему каналу, как коменданты глушат ругань собственных расчётов, и не завидовал ни тем, ни другим.
А потом противник вспомнил, что у развернувшейся крепости тыл теперь там, где недавно был фронт.
Несколько чужих вымпелов выскользнули из свалки и пошли в обход второй «линии» — в кормовые сектора, которые после разворота снова никто не прикрывал. Они заходили сзади, размеренно и деловито, как рабочие на смену, и с коротких дистанций выжигали в крепостях то, что делает крепость крепостью: силовые установки, орудийные палубы, узлы наведения. Форты пытались доворачивать вслед — с их приводами это было всё равно что отмахиваться от осы шкафом.
— Доклады с крепостей, — Завадовская перестала выбирать формулировки. — Потеряны силовые установки, орудийные палубы горят. Коменданты просят разрешения на эвакуацию расчётов.
— Всем, кто лишился и силовой, и орудий, — экипажи в капсулы, курс на соседние крепости. Остальным — драться. Помощь будет.
Последние два слова я произнёс раньше, чем понял, что они означают приказ, которого никто мне не отдавал.
— ...кормовые сектора не простреливаются, доворот не успеваем, — комендантский голос в эфире держали ровным, и давалось это заметным трудом. — Силовая повреждена, ведём огонь из орудия. Прошу поддержки кораблями.
Поддержки. Кораблями. На всю вторую «линию» у меня был один корабль, и стоял он там, где уже ничего не могло произойти.
— Господин контр-адмирал... — начала Завадовская.
— Знаю, лейтенант.
Я в последний раз пробежал глазами по карте — по привычке, от которой пора было отвыкать: ничего нового она сообщить не могла. Тоннели пусты, и это подтверждено дважды. Заслон при своих двух одиночках обойдётся без меня. Полномочия, приказы, доверие двора — обо всём этом можно будет поспорить после боя, с теми, кто останется спорить.
Меня здесь больше ничего не держало. Впервые за всё сражение.
Я повернулся к Пападакису. Он стоял уже вполоборота ко мне — так стоит человек, который всё посчитал двадцать минут назад и с тех пор ждал.
— Айк...
Он кивнул.
— Заводи мотор!
Глава 3
Стыковка отдалась двойным толчком: магнитные захваты чмокнули о броню, и десантный шаттл замер, приклеившись к обшивке «Елизаветы Первой». Пилот доложил о сцеплении тоном, каким объявляют остановку трамвая. Суровцев мысленно этот тон одобрил: людей, не делающих из войны оперу, он ценил дороже храбрецов.
В десантном отсеке никто не разговаривал. Взвод сидел вдоль бортов двумя шеренгами глухого тёмного металла, и только пальцы на цевьях жили отдельной жизнью. Суровцев знал эту тишину и потому не мешал ей ни напутствиями, ни казённой бодростью.
В коротком стыковочном рукаве уже работал лазерный резак. Огненная строчка ползла по нимидийской плите с аптечной аккуратностью, из-под неё срывались тяжёлые медленные капли, и тесный рукав наполнялся запахом окалины — тем самым запахом, который Валериан Николаевич ещё лейтенантом занёс в свой короткий список приятных. Так пахнет чужое имущество, когда его наконец вскрывают.
— Десять секунд, — сказал старший у резака, не оборачиваясь.
Строчка сомкнулась в кольцо. Вырезанный круг мгновение держался на последней перемычке, затем она лопнула, и многотонный блин обшивки завалился назад, в темноту чужого коридора. Удар пришёл не в уши, а в кости — через металл, глухой и основательный, как всё, что делается по его приказам. Дверь в линкор контр-адмирала Зиминой была открыта. Звонить в неё никто не собирался.
Первыми в пролом шагнули щитоносцы: четверо штурмовиков с переносными щитами из нимидийской стали, сомкнутыми в низкую подвижную стену. За ними потекли стрелки. Суровцев переступил рваный, ещё тёплый край сразу за первой шеренгой — для командующего космофлотом непозволительно рано, по его собственному счёту непозволительно поздно. «Ратник» мягко принял вес на серво-мышцы, и чужая палуба легла под ноги как своя.
Коридор встретил их аварийным полусветом, тонкой струйкой пара из перебитой магистрали и совершенным отсутствием хозяев. Суровцев повёл стволом винтовки по дуге — привычка, пережившая три его звания, — и не нашёл, на чём остановиться. Аккуратная, вылизанная корабельная пустота. По всем законам жанра здесь полагалось кипеть противоабордажному бою, а кипел только конденсат на горячем срезе пролома.
Под подошвами хрустела осевшая окалина. Где-то в глубине корпуса мерно, с интервалами в несколько секунд, вздыхала пневматика: линкор дышал, как большое спящее животное, которому вскрыли бок и которое ещё не решило, стоит ли по этому поводу просыпаться.
Взводы разошлись. Штурмовики из остальных шаттлов, проникнув внутрь, растекались по коридорам и трапам, как вода по знакомым желобам: расчётливо, парами, прикрывая друг друга на перекрёстках и держа на прицеле каждую нишу. Эфир наполнился короткой рабочей скороговоркой, и в ней, если уметь слушать, уюта было больше, чем в ином камине.
— Первый взвод: техническая палуба, направление на корму. Чисто.
— Второй: жилые отсеки левого борта. Каюты пусты, переборки задраены изнутри. Чисто.
— Третий: арсенальный коридор. Замки штатные, следов боя нет. Чисто.
— Четвёртый: машинное направление. Сопротивления нет. Идём дальше.
Суровцев слушал вполуха и не пропускал ни слова — навык, нарабатываемый годами командования и не отключаемый уже ничем. Доклады ложились один к одному, как патроны в магазин. Даже слишком ровно. На линкоре, который рвался из тросов, должно было остаться хоть что-то живое и злое, а ему пока предъявляли одни задраенные двери.
Следом, с небольшим запозданием, повели доклады старшие абордажных отрядов с трёх кораблей, державших «Елизавету Первую» на тросах. Их группы также вошли через собственные проломы, с обоих бортов и с кормы, и говорили разными голосами одно и то же. Чисто. Пусто. Противника нет.
Карта линкора на проекции забрала расцвечивалась зелёным по мере продвижения групп — палуба за палубой, отсек за отсеком, аккуратными пятнами занятой территории. Суровцев следил за этим неспешным цветением с удовольствием садовника, которому наконец не мешает погода.
Открытый канал связи при этом молчал наглухо: ни вызовов, ни условий, ни попыток поторговаться напоследок. Валериан Николаевич оценил это молчание по достоинству. От встречи он теперь ждал многого.
— Гостеприимно, — уронил из-за щита старший группы.
— Не обольщайтесь, — отозвался Суровцев. — Хозяйка дома. Нам накрыли не в прихожей, только и всего.
Он шёл по коридору во главе колонны, и походка его даже в тяжёлой броне оставалась походкой человека, инспектирующего собственные владения. Отчасти так оно и было. С той минуты, как тросы спеленали этот линкор, Валериан Николаевич числил его своим — вместе с корпусом, экипажем и всеми долгами. Оставалось провести инвентаризацию.
Экипаж между тем куда-то делся, и вот это занимало его всерьёз. Несколько сотен человек не растворяются в пустоте. Их отвели — организованно, заранее, задраивая за собой отсеки. Отвели туда, где решено дать последний, уже пеший бой. Суровцев поймал себя на уважении к этой заготовке и отказывать себе не стал — с противником, которого уважаешь, работается внимательнее.
У пустоты, однако, имелись подробности. В кают-компании, мимо распахнутых дверей которой протекала колонна, на столах осталась посуда; чья-то куртка висела на спинке кресла так, будто хозяин вышел на минуту и вернётся к чаю. Уходили быстро, но не бегом — по команде, а не от страха. Суровцев отметил и это — на память, туда же, куда складывал всё о людях по ту сторону баррикад.
— Всем группам: темп, — распорядился он в общий канал. — Углы, ниши, вентиляционные горизонты. И помните: стреляет первым не тот, кого видно.
Рация ожила голосом старпома с «Новороссийска», и уже по первому слову стало ясно, что снаружи что-то стряслось.
— Господин вице-адмирал! Крепости второй «линии»… они развернулись орудиями внутрь сектора и внезапно открыли огонь по эскадре. Прицельный, по свободно маневрирующим вымпелам. Есть попадания.
Колонна продолжала движение, а Суровцев на пару секунд остановился и позволил ей обтекать себя, как камень в ручье. Форты. Гружёные баржи, которым он совсем недавно милостиво разрешил разбегаться. Выходило, что коменданты не разбегались, а разворачивались, и проделали это ровно в те минуты, когда он любовался их мнимым бегством. Ошибку Валериан Николаевич признал мгновенно, целиком и строго про себя: на публичные покаяния у него от рождения была скверная память.
— Потери?.
— Уточняются. Под огнём до трети эскадры. Манёвр затруднён: сцепки, теснота…
— Теснота — это хорошо. — Голос вице-адмирала сделался скучным; скучал он всегда громко и на весь эфир. — Слушайте и передавайте дословно, капитан. Всем, кто связан тросами, боем или соседством, — прижимайтесь вплотную к императорским корпусам. Вплотную: броня к броне, чтобы между нами и ними не протиснулся даже прожекторный луч. По такой сцепке противник стрелять не станет — там свои. Заодно готовить абордажные партии на каждый чужой борт, до которого дотянемся. Раз уж нас прижали к этой эскадре, мы её заберём себе.
— Понял вас. Форты?
— Форт разворачивается один раз, второго раза ему не дадут. Всем, кто на свободном ходу и вне секторов их огня, — обходить вторую «линию» и заходить в кормовую полусферу. Гасить силовые установки, таранить, работать по одной, не геройствовать. Исполняйте.
— Есть, господин вице-адмирал. — Пауза в динамике вышла короче секунды, и всё же он её расслышал. — Разрешите уточнить: докладывать вам по мере… или действовать?
— Докладывать и действовать, капитан. Эти занятия отлично уживаются, если не тратить время на вопросы о том, как их совместить.
Он снял палец с клавиши передачи и в несколько шагов догнал щитоносцев. Задача снаружи была решена — без блеска, зато надёжно, а блеск Валериан Николаевич давно уступил парадам. Оставалась задача внутри, и она нравилась ему не в пример больше.
К внутренним отсекам средней палубы шли технологическим коридором: трубы, кабельные трассы, ребристые пандусы, редкие жёлтые плафоны аварийных цепей.
У узких дверей колонна ненадолго сбилась с темпа: щитоносцы по одному протискивались между краями и кабельной трассой, цепляя пневмо-двери плечами. Вице-адмирал Суровцев прошёл следом.
Старпом вышел на связь снова минут через пять — ровнее, с интонацией человека, у которого сводка перестала жечь руки.
— Докладываю обстановку, Валериан Николаевич. Ситуация выравнивается. Серьёзно повреждены восемь вымпелов: потеря хода, у двоих выбиты артиллерийские палубы. Ещё около дюжины отделались лёгкими повреждениями, скользящими, по надстройкам. Остальные выполнили приказ командующего: стоят вплотную к кораблям императорской эскадры, сцепившись с ними и укрывшись за их корпусами. Огонь фортов по ним прекращён. Обходная группа вышла второй «линии» в тыл и работает по силовым установкам. Первые крепости уже замолчали.
— Молчащая крепость врага — лучшая из крепостей, — одобрил Суровцев. — Работайте, капитан.
Восемь покалеченных вымпелов и дюжина с царапинами — цена одного снисходительного «пусть жгут топливо», выданного в лифтовой капсуле. Эту цену он запомнил и отложил на после боя. Сводить счёты с собой посреди операции — расточительность, а расточительным Валериан Николаевич не был даже в мелочах.
Зато остальное грело. Он снова успел. Пожар, вспыхнувший за бортом в секторе сражения, прожил ровно столько, сколько шли по эфиру его команды, и погас, разложенный на простые приказы. Кто-то назвал бы это везением. Сам он называл это ремеслом и полагал, что везение — псевдоним, которым ремесло подписывается у ленивых.
Теперь — главное. То, ради чего он вообще влез в эту вскрытую консервную банку.
Линкор класса «Елизаветы» — не корабль, а небольшой город, поставленный на ребро: сотни отсеков, десятки уровней палуб, километры коридоров и шахт. Прочёсывать его повзводно можно до следующего утра. Но прочёсывать и не требовалось — требовалось рассуждать. Мальчика будут держать при себе: Зимина не из тех, кто доверяет самое дорогое чужим рукам, а самым дорогим грузом на этом корабле был отнюдь не кормовой реактор. Где она — там и император. А где они оба, там и весь пропавший экипаж, собранный в кулак, в заслоны и баррикады. Идти следовало туда, где кончится слово «чисто».
Где же вы прячетесь, Настасья Николаевна? В корабельном убежище? В рубке, из которой вы так славно со мной пикировались?
Рубку он, поразмыслив, отставил. Рубка хороша, пока есть чем командовать, а корабль у Настасьи Николаевны кончился. Оставались верхние горизонты: узкие подходы, считанные направления, оборона малыми силами — он бы и сам выбрал их. Это его отдельно позабавило: за сегодняшний день они с контр-адмиралом Зиминой сходились во мнениях чаще, чем иные штабы за целую кампанию.
— Доклады групп, — потребовал он.
— Нижние палубы: чисто.
— Кормовые отсеки: чисто, выходим к средним.
— Реакторные: персонала нет, охраны нет. Чисто…
