Страница 6 из 14
«Наверняка, они реальные оперативники, хорошо умеющие в боевку, поэтому мы с Ткачем их никак не потянем. А они явно такие. Я сам не настолько хорош в схватке, потому что работал с бумагами всю свою службу. Про Соболева и его боевые умения я ничего не знаю, в командировочном деле никаких лишних подробностей просто не было. Он тоже больше работал головой и работал хорошо, как я уже знаю. Поэтому схватка — последнее, что нам с Клаусом нужно, — понимаю я. — Тем более мы сейчас оба ранены. Значит, остается только бегство».
Тормоза громко скрипят, под полом идёт дрожь, мы дружно отступаем от окна. Поезд втягивается к платформе и останавливается. С правой стороны хлопают двери, слышатся голоса, чей-то смех, свисток. Я смотрю через узкое стекло в межвагонной двери.
На платформе, далеко впереди, появляется мужчина в коричневом плаще. Он не выходит целиком, только ставит ногу на ступеньку и осматривает освещённую сторону состава. Хвостовой должен делать то же самое с другой стороны вагонов. Если бы мы попытались затеряться среди пассажиров, один увидел бы наш выход, второй потом принял на себя. Если спрыгнем в другую сторону от платформы, они тут же последуют за нами.
Я гляжу на второй путь около вагона с другой стороны, незамеченными нам никак не уйти. Свет из вагонов неплохо подсвечивает эту сторону тоже и на противоположной платформе есть редкие фонари. За ней видны кусты и полная темнота, мы успеем нырнуть в нее, проскочив под платформой. Только шансов на успешный побег у нас не больше половины, я пока не готов играть по настолько жестким правилам. Там нам уже никто не поможет.
— Охрана, — выдыхает тоже самое заметивший Биндер. — Видишь? Проверяет.
— Вижу. Но твоя ли охрана они, мы по-прежнему не знаем. Когда они подойдут к тебе с предложением выйти, будет уже поздно дергаться. Ликвидировать нас могут просто в вагоне, если их сильно припрет, — уже откровенно пугаю его я. — Но постараются все же устроить незаметно, не на глазах у здешней общественности.
Он беспомощно смотрит мне в лицо, теперь уже полностью доверившись офицеру КГБ самому выбирать путь спасения.
— Если скорость поезда будет слишком высокой, а они пойдут к нам, просто вернемся в вагон и сядем на прежние места, — успокаиваю его я. — Пусть пройдут еще раз с проверкой, посмотрят, как мы спокойно сидим и не общаемся. Если, конечно, не пришла пора выйти, тогда я бью первым. Ты не лезь.
В портфеле Соболева я еще на вокзале нащупал увесистый гаечный ключ, наверно, для самообороны туда спрятанный. Еще и поэтому портфель кажется таким тяжелым.
«Надеюсь, пускать его в ход не придется, против пистолета в умелых руках шансов почти нет, — признаю я. — Если только отбиться от ножа, но и такое вряд ли».
Двери захлопываются, поезд трогается, мужчина в плаще поднимается обратно. Через несколько минут он пойдёт по вагонам или отправит напарника. Мы стоим между ними, в третьем.
За Плауэном линия поворачивает на юг и входит в тёмную теснину. Слева подступает склон, справа внизу мелькают редкие заводские огни. Поезд снова набирает ход. Я уже начинаю прикидывать, как запереть одну из межвагонных дверей и сколько продержится старый квадратный ключ, когда впереди протяжно свистит локомотив.
Состав качает и заметно ведёт на тормозах.
Сначала решаю, что приближается следующая станция, но платформенных огней не видно. За окном тянутся грузовые пути, стрелочные фонари, тёмные вагоны на соседней ветке. Наверно, сейчас где-то впереди маневровый тепловоз пересекает горловину. Наш поезд сбрасывает скорость ступенями, быстро, медленнее, ещё медленнее. Колёса перестают отбивать сплошную дробь, отдельные стыки становятся различимы.
Появляется еще не план, но уже возможность, теперь состав идет не быстрее тридцати пяти километров в час.
Опускаю окно еще ниже и высовываюсь, насколько позволяет плечо. С этой стороны соседнего пути нет, только узкая щебёночная обочина, за ней пологий откос и кусты. Столбы проходят редко. Скорость остаётся все еще опасной, но уже не смертельной, если прыгать по ходу и не пытаться устоять.
«Пока начинать инструктаж. Времени почти нет», — говорю себе.
— Слушай внимательно, — говорю я и показываю движение рукой. — Чемодан бросаешь первым. Не под колёса — вперёд и в сторону от вагона. Потом садишься на нижнюю ступеньку. Не прыгаешь поперёк, прыгаешь по ходу поезда. Отталкиваешься от нее по ходу, ноги вместе, колени мягкие. Как коснёшься земли — не беги. Падай на бок и катись от состава. Руку прижми к груди.
— А если я… — сомневается Биндер.
— Тогда останешься здесь. Решай сейчас.
Из-за соседнего вагона где-то далеко хлопает дверь, кто-то уже идёт к нам.
«Быстро сговорились», — зло понимаю я.
Берусь за рукоять наружной двери, но она не поддаётся. Приходится надавить плечом на саму дверь, боль прошивает до локтя, в глазах темнеет. Металл сдвигается с ржавым скрежетом, дверь приоткрывается, ветер рвёт её у меня из рук и прижимает к стене тамбура.
Ночь врывается в тамбур, лампа под потолком качается, подножка дрожит над серым щебнем.
Новый хлопок двери приближается к нам, Биндер вопросительно смотрит на меня.
— Чемодан.
Биндер выталкивает его целой рукой. Чемодан кувыркается в темноте, ударяется о насыпь и исчезает.
— Садись.
Он опускается на ступеньку и застывает, вцепившись в поручень.
— Не могу, — слышу я его голос.
Я вижу его испуганное лицо, не лицо убийцы, не агента, не инженера. Просто человека, перед которым земля бежит слишком быстро.
— Клаус, — говорю я. — Сейчас дверь откроется. Тогда за тебя все решат. Уже не спросят.
Он разжимает пальцы.
Прыгает плохо, выставляет вперед ногу, его разворачивает, бросает на колени. Он ударяется плечом и катится по откосу, но от рельсов уходит. Этого уже достаточно.
Межвагонная дверь за моей спиной вздрагивает, кто-то в вагоне открыл ее соседку через сам вагон. Тут же шагаю на подножку, дожидаюсь, когда минует столб, и отталкиваюсь по ходу движения.
Земля очень сильно бьёт в подошвы. Успеваю сделать два чужих, слишком длинных шага, потом ноги неудержимо уходят. Щебень обдирает ладонь, простреленное плечо вспыхивает так, что ночь на мгновение становится белой. Меня переворачивает через спину, протаскивает по мокрой траве и оставляет лицом вниз у канавы.
Пока не двигаюсь, нужно немного выждать.
Мимо идут вагоны, тёмное железо, жёлтые окна, лица, которых не успеваю разглядеть. В одном тамбуре стоит человек. Он держится за поручень и смотрит внутрь состава. Хвостовой это или просто обычный пассажир, я не понимаю.
Пятый вагон. Шестой. Два красных огня плывут вдоль путей и постепенно уменьшаются. Поезд ещё не набирает скорость, впереди остаётся стрелочная горловина. Потом он ее проходит, стук колёс становится чаще и уходит к Фрайталю.
Приподнимаюсь на локте, осматриваюсь в темноте.
— Клаус!
Ответа нет.
В нескольких десятках метрах темнеет чемодан на откосе. Ниже по откосу шевелятся кусты, слышится сиплое ругательство.
— Здесь, — отзывается Биндер. — Нога… чёрт…
— Этого только не хватало, — ругаюсь я, но быстро сползаю к нему.
Он сидит в мокрой траве, прижимая перебинтованную руку к груди. Брюки на колене разорваны, на щеке земля. Ощупываю голень и лодыжку. Кость цела. Он шипит, когда я поворачиваю стопу, но ногой двигает.
— Всего-то ушиб. Тебе повезло сегодня. Встанешь?
— Не знаю, — раздраженно бормочет он.
— Узнавай быстрее! — так же раздраженно командую я. — Время не ждет!
Он встаёт с моей помощью, переносит вес на ногу и неожиданно смеётся. Смех тихий, рваный, Биндер зажимает рот ладонью, но остановиться не может.
— Я выпрыгнул, — выговаривает он. — Выпрыгнул из катящегося поезда… Господи…
— Тише.
— Они поехали дальше.
— Пока да.
Смех кончается так же внезапно. Биндер смотрит на красные точки, почти растворившиеся за поворотом.
— Когда они обнаружат?
— Может через пять минут. Может на следующей станции. Мы не знаем, как часто они проверяют вагон и успел ли человек у двери увидеть открытую площадку. Дверь должна сама захлопнуться, когда ее не держишь.
— Ты говорил, мы выиграем время, — напоминает мне Клаус.
— Мы его сейчас и выиграли. Просто не знаем сколько., но все же оторвались от них. Чтобы они не собирались, теперь ничего с тобой не сделают.
Мое мнение действует лучше любого успокоения. Он подбирает чемодан, вытирает ручку о полу куртки и оглядывается.
Мы оказались у южной окраины города, между главной линией и грузовыми ветками. Внизу за кустами идёт служебная дорога, дальше чернеют корпуса и редкие фонари. Оставаться возле полотна нельзя, если наблюдатели поднимут железнодорожную охрану, искать начнут от места замедления.
«Хотя вообще не должны. Кто они такие для железнодорожников? Вряд ли рискнут представиться полицией? — надеюсь я. — Если все-таки не Штази?»
Теперь веду Биндера вниз, к канаве. Первые шаги он хромает, потом нога все же разрабатывается. Моё плечо после падения словно наливается горячим свинцом, рука слушается, но уже хуже. Мы перебираемся через воду по бетонной трубе и укрываемся за штабелем старых шпал.
— Теперь куда? — спрашивает Биндер.
— Нужна крыша до утра. Место, о котором не знают те, кто готовил тебе квартиру. Не дом, не родственники, не гостиница. Есть такое?
— Откуда мне знать, что ты не сдашь меня потом?
— Ниоткуда, — пожимаю я плечами.
Он ждёт продолжения, но я молчу.
— Ты всегда так разговариваешь? — злится Биндер.
— Когда сильно устал — да! — вырывается у меня правдивый ответ.
Биндер опускает чемодан на шпалы, в темноте он выглядит старше своих тридцати одного. Бинт на кисти снова темнеет.
— На заводе есть старый техблок, — говорит он. — У ветки, за литейным. Трансформаторную отключили лет пять назад. Теперь там склад запасных частей, но по описи он ещё числится за мной. Ключи у меня с собой.
Вот ключами Биндер сейчас меня здорово удивил. Уходит на ликвидацию своего куратора, но ненужные ключи берет с собой. Значит, все-таки рассчитывал на это место, если что-то пойдет не так.
— Зачем взял? — делаю вид, что не понимаю я.
— На всякий случай, — слышу ответ.
— Как часто туда ходят?
— По будням почти никогда. В выходные — только вахтёр обходит двор.
— Кто знает, что ключи у тебя?
— Мастер, кладовщик. Половина цеха, если спросить. Но никто не знает, что я туда хожу. Я и не ходил даже.
Место весьма плохое. Оно связывает Биндера с собственным заводом одной прямой линией, которую рано или поздно проведёт любой следователь. Но сейчас нам требуется не убежище на месяц. Нужны несколько часов без домовой книги, дежурного администратора и телефонного звонка в полицию. Мне они очень нужны, чтобы многое узнать.
— Далеко?
— До Нидерзедлица… пешком часа два. Если через окраины.
— Поведёшь.
— А потом?
— Потом будешь говорить.
Он поднимает чемодан.
Мы уходим от железной дороги, пока над путями ещё дрожит далёкий шум состава. Биндер ведёт сперва неуверенно, останавливается у развилок, вспоминает, затем шаг его становится ровнее. Он знает промышленные окраины не по карте, где кончается забор, в каком дворе не держат собак, какой мост под шоссе ночью остаётся сухим. Несколько раз мы переходим освещённые улицы по одному. Я иду первым, Биндер ждёт в тени, потом он пересекает дорогу, уже я принимаю у него чемодан.
Через полчаса он сам отдаёт его мне и не просит обратно.
«Значит, тоже реально устал, адреналин вышел из организма», — вижу я.
Город здесь совсем другой, без дворцов, без восстановленных фасадов. Низкие дома, склады, огороды у самых путей, тёмные строительные площадки. В одном окне горит синяя точка телевизора, чья-то семья сидит перед ним неподвижно, видны только головы. Из подвальной пекарни пахнет хлебом. Там работает ночная смена, за запотевшим стеклом двигаются люди в белых колпаках, кто-то выносит противень к открытому окну, тёплый воздух на несколько секунд доходит до улицы.
Биндер невольно замедляет шаг при виде людей.
— Есть хочешь? — спрашиваю я.
— Нет.
Живот у него в ту же секунду громко сводит.
— Понятно, — усмехаюсь я.
— В чемодане есть галеты.
— Все на месте.
У перекрёстка показываются фары. Мы успеваем сойти за деревянный сарай. По булыжнику медленно проходит патрульный «Вартбург» народной полиции. Водитель говорит что-то напарнику, тот смеётся, на нас они не смотрят. Когда красные огни скрываются, Биндер ещё долго стоит, прижавшись к доскам.
— Они уже ищут? — спрашивает он.
— Кого-нибудь в этом городе всегда ищут, — невозмутимо отвечаю я.
