Сбивался со счета, в глазах то темнело, то вспыхивали слепящие искры – словно фейерверки кто-то пускал, в ушах звенело, хрипело и шуршало. И как будто кто-то рядом переговаривался. И темнота наваливалась неудержимо.
– Говорю же, показалось тебе! – услышал он, опять вернувшись в темноту, но не ту, где не было ничего, а в обычную, с колючей землей, колючими звездами наверху и колючей болью везде. Голос, казалось, прозвучал совсем рядом. – Нет здесь никого. Да и темнотища. Вот развидняет ужо…
Он попытался хотя бы застонать, чтобы подать знак: я здесь! Но даже стона не получилось, только шипение какое-то.
– Разговорчики, товарищ Петров, – добродушно, но вполне по-командирски ответил второй голос. – Если кто и ухитрился выжить в этом пекле, до «развидняет» может и не дожить. Так что ищем. А по свету еще пройдем. Мертвых тоже надо хоронить.
– Господи, сколько же их тут легло?
– Да почитай все, кто шел к опорнику этому проклятому. А нациков, заметь, они угандошили втрое больше. Это по предварительным подсчетам. Может, и вчетверо. Так что, даже если все полегли… – второй не договорил.
Вик протолкнул через высохшее, как будто жестяное горло столько воздуха, сколько сумел, затянул внутрь, задержал там на мгновение и вытолкнул, попытавшись превратить этот воздух в звук – ну хотя бы в мычание, в стон!
Получилось хриплое, почти нечеловеческое:
– Н…не… в…вс…е…
И вдруг понял, что едва различимые бледно-зеленые черточки на левом запястье показывают половину четвертого. Сутки прошли. Вечность промелькнула.
Меркнущее – опять! – сознание выплюнуло неуместную мысль: сто метров в одну сторону, сто в другую.
Мысль эта отозвалась внутри головы опять искрами, вспышками, огненными фонтанами – очень красивыми, совсем не пугающими. Фейерверки… Это просто фейерверки. Праздник… Радостные возгласы, смех, веселые голоса… И темнота совсем не темная… Озаряющие ее вспышки складываются в знаки… что-то в них очень важное… главное – понять их, вспомнить… но они рассеиваются, тускнеют, поддаются тьме…
А потом все угасло – и фейерверки, и голоса, и сознание… все осталось там, позади…
Глава 1
Гроза на горизонте
– Ген, прекрати!
Он поерзал ладонями по стене, словно покрепче запирая кольцо рук, в котором оказалась Ольга, ухмыльнулся:
– А то что? – голос звучал насмешливо и как будто снисходительно. – На помощь позовешь? Ну давай, начинай кричать: «Помогите, насилуют!» Или драться станешь? – он демонстративно подставил щеку.
Не стала, конечно. В какой-нибудь мелодраме ей полагалось бы сейчас вдохнуть исходящие от слишком близкого агрессора ароматы – и задохнуться от отвращения, и, почуяв оттого прилив сил, таки съездить по наглой физиономии. Физиономия у Генки была даже и не наглая, просто самоуверен он сверх меры. И пахло от него нормально: чистым телом и каким-то приличным парфюмом, так, слегка. Так что нет, никакого физического отвращения он не вызывал. Вот отвесить оплеуху – да, хотелось. Раз уж простого человеческого «нет» он не слышит. Такая вот слуховая избирательность. Оплеухой неплохо лечится. Вот только руки, упертые в стену почти вплотную к ее плечам, не дали бы размахнуться…
Вместо этого Ольга резко присела, скользнула в сторону – и через секунду уже стояла, чуть опираясь о хрупкую ширму возле двери на террасу. Ширмочка была очень красивая. Очередная Сашкина пассия оказалась любительницей старины, откопала расхлябанную, облезлую конструкцию на чердаке этой самой дачи, отреставрировала, натянула на створки куски найденной там же шелковой скатерти – получилась вещица красоты несказанной. И очень легкая: возле нее черта с два выйдет подловить. Не то что возле стены. А в прямом спарринге еще не известно, кто кого. Генка, может, и сильнее, но Ольга тоже не лыком шита. Да и не станет он силу применять. Не то время, не то место. И персонаж, чего уж там, не тот. Избаловала его мамочка, а отец, по маковку занятый бизнесом, не вмешивался, даже в деньгах никогда не отказывал. Вот Геночка и развлекается, потому и «нет» не слышит.
В самом деле, не драться же с ним.
Потому спросила, как ни в чем не бывало:
– Выкрасился-то зачем?
– Ма-аленькой е-о-олочке холодно зимой, – загундосил Борецкий, крутя головой. Серебристо-зеленые пряди заколыхались, и впрямь напоминая заснеженные еловые ветви. И глаза из привычно серых стали вдруг зелеными. Вот чего, в самом-то деле, до Ольги-то докопался?
– Придурок, – фыркнула она почти беззлобно.
– Забижаете бедного парнишечку, – продолжал он тем же плаксивым тоном. – Между прочим, хайр от самого… – Генка гордо назвал имя одного из самых модных московских стилистов, что Ольга, как обычно, пропустила мимо ушей, отметив только, что Борецкий в своем репертуаре: главное – быть в тренде, или как там это нынче называется, а насколько это удобно и красиво – вообще по фигу. Когда вошли в моду джинсы с подворотами, всю зиму проходил с красными, как у гуся, щиколотками – удивительно, как в больничку не загремел. Хотя модный стилист, пожалуй, свою славу заслужил: и прическа, и дикие ее цвета Генке шли.
– Я не про хайр, – усмехнулась она. – Ты по жизни придурок. Причем самовлюбленный. Лапки загребущие тянешь туда, где тебе точно не обломится. От большого ли ума?
– Чекаешь? Или прям шеймишь? – подвижное лицо изобразило смену разнообразных чувств: и настороженность, и обиду, и даже почти серьезность. – А я ведь не просто так, я ведь и жениться могу!
– Так ты мне предложение, что ли, решил сделать? – она изобразила изумление и тоже почти серьезность.
– Ну… не то чтобы решил, но как вариант… – смотрел он, однако, насмешливо: ну-ка, ну-ка, теперь твой ход: примешь всерьез – а я посмеюсь, посмеешься – у меня все основания обидеться, потому что я типа с открытой душой, а ты выйдешь бессмысленно жестокая…
Все эти перевертыши жанра «ты сам(а) все придумал(а)» Ольга наблюдала не впервые.
– Вот когда решишь, тогда и обращайся. Обещаю… – помолчала немного и со смешком завершила реплику: – Выслушать.
Можно было, конечно, все же съездить ему по физиономии, но… Но. Это ж Генка, тут же вывернулся бы: шуток, дескать, не понимаешь. И выглядел бы почти жертвой. Жертвой женской глупости. Победившей жертвой. А она смотрелась бы дурой и истеричкой. Да и вообще: раздувать конфликт во время праздника? Общего праздника. Где все свои. Даже Генка, при всех его шуточках – свой. Компания, сложившаяся в незапамятные времена почти случайно, сегодня чувствовалась едва ли не вечной. Так что нетушки, не станет Ольга портить общее настроение. Она и так справилась. Вывернулась, поиграла в словесный пинг-понг. Не выиграла – но и не проиграла. Ликвидировала неприятность в зародыше. Кто молодец? Ольга молодец.
На террасе в первый момент показалось почти холодно, и, наверное, поэтому широкие ладони, уверенно обхватившие ее плечи, почти обожгли.
– Ты куда подевалась?
Виктор обнял ее сбоку, почти сзади, но Ольге не нужно было смотреть, она и так знала каждую черточку: и тоненький, паутинный шрамик под левой скулой (итог первой попытки оседлать велосипед), и жестковатые волосы, не то русые, не то каштановые, и плечи, которые неплохо было бы подкачать, – но ей и так нравилось. Объективно говоря, Генка красивее. Но Генка ей ни за каким лешим не сдался, а вот Виктор…
Кто там из классиков рассуждал на тему: если любят за что-то, это никакая не любовь, любят всегда потому что. И, кстати, это ж не только к людям относится. Почему Вик не мыслит себя вне истории со всей ее архивной пылью, Димыча хлебом не корми, дай в железках поковыряться, а Сашка жить не может без медицины? Потому что гладиолус, как говорили в КВН – когда там еще умели шутить.
Мотнув головой, она потерлась об оказавшееся точно возле ее виска плечо, хмыкнула пренебрежительно:
– А, так… – еще и фыркнула по-кошачьи для убедительности. – Борецкому приспичило пообщаться.
– Он тебя… к тебе… да я ему сейчас…
– Ви-ик! – протянула она со смехом, хотя, чего греха таить, порыв спасти и защитить был приятен. – Подумаешь, Генка! Я ж на папиных курсантах тренировалась. Что мне Генкины подкаты?
– Ну так курсанты же папу твоего боялись.
– Вот именно! Поэтому знаки внимания оказывали исключительно в рамках, не то что по морде дать, даже возмутиться нечем было. Ну и обижать не хотелось: они ж не виноваты, что молодые, что у них гормоны, невзирая на учебную и внеучебную загрузку, бурлят, а из относительно свободных особей дамского пола рядом одна полковничья дочка. Постоянно рядом, вот где самый ужас-то. Так и научилась… уворачиваться. Знаешь, как парусники против ветра ходили? В лавировочку! И я так же. И непременно с улыбочкой: дескать, ты прекрасен, милый мальчик, но – не здесь и не сейчас. Может быть, когда-нибудь…
– Сашу-у-унчик! – низкий женский голос пробирал до дрожи, Ольге подумалось, что мужские организмы должны отзываться на подобный тембр не то что инстинктами – безусловными рефлексами. Но капризные интонации подвели, хвост томного возгласа вышел высоким, почти визгливым.
– Вот кого надо с Борецким скрестить, – хмыкнул Виктор. – Как Санька этих тян выбирает? Сам с мозгами дай бог каждому, а тянки у него как на подбор: каждая следующая тупее предыдущей. Называть Шаповалова Сашунчиком – это где-то уже за гранью.
– Зато экстерьер гляди какой, так и выбирает, – пожала плечами Ольга.
Нынешняя пассия хозяина дачи поражала ослепительной, феерической красотой: нежный румянец, тонкий носик, пухлые губы, смоляные кудри, точеная фигура с ногами «от подмышек». Но это почему-то не задевало, не пробуждало не то что зависти, а даже восхищения. Кукла – она и есть кукла. Щелк-щелк. Не откликнулся хозяин на призывный возглас, надо срочно еще кого-нибудь очаровать. Чисто для разминки.
Ближайшим объектом оказался Димка Дятлов, который возился в углу с какими-то проводами – привычная до чертиков картинка. Даже странная шевелюра – настолько сивая, что смотрелась седой, на улицах Димыча, невысокого, щуплого, верткого, в неизменной джинсе, случалось, за бодрого старичка принимали, – когда-то удивлявшая, теперь примелькалась.
Смоляные кудри склонились над «седой» макушкой, красотка мурлыкнула что-то томное, мелодичное, должно быть, очень соблазнительное. Димыч ответил тихо.
– Те-ехникум?! – вопль красотки вознесся до небес гласом оскорбленной невинности. – Сашунчик! У тебя тут чел из шараги? Да ты бы хоть выяснил сперва…
– Что именно я должен выяснить? – почти высокомерно осведомился возникший рядом Шаповалов.
– Вот… этот… вот… – девица почти задыхалась от возмущения, прелестный ротик перекосился. – Он… из техникума!
– Ну да, радиоэлектронного, – подтвердил хозяин. – Не криви губки, морщины будут. Ну и не помешало бы извиниться…
– Что?! – идеальные глазищи еще больше округлились. – Перед… этим? Я же как лучше! Сам, что ли, не понимаешь? Это же отстой! Зашквар голимый! Полный кринж! Я просто…
Задумавшись не больше, чем на пару секунд, хозяин вечеринки хмыкнул:
– Просто? Вот и шагай на выход так же просто. Андерстенд?
– Что за… – на дивной прелести личике нарисовалось всепоглощающее недоумение, тоже, впрочем, вполне прелестное. – Вот ни разу не смешно, – пухлые губы сложились в обиженную гримаску.
Шаповалов глядел на красотку, как профессор-физик – на очередного изобретателя с очередным вечным двигателем, с интересом, но совсем не того толка, на который изобретатель рассчитывал. Глядел, впрочем, совсем недолго, подытожив с легким вздохом:
– Так это и не шутка, – сообщил он скучным голосом. – Моя компания тебя не устраивает, так что – гуд бай, не держу.
– Да ты… ты совсем, что ли, берега попутал? – взвилась красотка.
– Не агрись, а то точно морщинки появятся, – почти равнодушно остановил ее Сашка. – Не на мороз же выкидываю, сейчас такси тебе вызову.
– Себе вызови! В преисподнюю! – и она выскочила с террасы, но, разумеется, не наружу, а вглубь дома.
Димыч, из-за которого вроде случился сыр-бор, все так же сосредоточенно возился с проводами. Виктор же засмеялся, хлопнув хозяина по плечу:
– Силен, бро! Думаешь, свалит? Или рыдать отправилась?
– У нее там шубейцл, не раздетая же она пойдет. Но я на контроле, как такси подъедет – и провожу. Ну или выпровожу. Прынцесса нашлась!
«Прынцессу» Сашка привел сам, но напоминать об этом было бы, конечно, бестактно.
– А чего Артема не видать? – нейтрально поинтересовался Виктор
– У-у-у, там эпопея, – Шаповалов развел руками, демонстрируя размер «эпопеи». – Он же летнюю сессию завалил, а осенью так и не пересдал, ну и финал немного предсказуем: приказ об отчислении висит, Артемка рыдает. То есть насчет рыданий – это я для полноты образа.
– И че?
– И ниче, – Сашка пожал плечами. – Тут как раз осенний призыв, ну и пожалте, юноша, не хотите отвечать профессору – будете отвечать военкому. Теперь шкерится у кого-то на даче, надеется портянку медицинскую получить – ну там плоскостопие или еще чего, чтоб не забрали. Ко мне пытался подвалить насчет медицинских связей, но я его… – ухмыльнувшись, он оглянулся на Ольгу. – Короче, мягко объяснил, что кружка Эсмарха – это отнюдь не желудочный зонд. Ну и вроде ему кто-то обещал. Или, может, купить хочет, а денег-то у него откуда? Ты ж его предков знаешь. Но, может, еще явится. Макса-то тоже еще нет. Юлька – и то уже приехала. Юль, ты как?
Устроившуюся в углу дивана Юльку Ольга сперва и не заметила. Съежилась там, как сиротинушка. Она и всегда была тихая, а когда поставили ей страшный диагноз – прогрессирующая мышечная дистрофия, и вовсе как будто скукожилась. Хотя никаких реальных проблем пока не возникало, но Ольге казалось, что «я смертельно больна» на Юльке здоровенными буквами написано. Вроде и не афишировала она свой диагноз, но почему-то все были в курсе. И почему-то не получалось у Ольги ей сочувствовать. То есть сочувствовать-то она сочувствовала, но как-то словно бы издали. Вот ешкин кот, пусть у тебя жуткий диагноз и кошмарные перспективы, но если болячка все еще спит, чего ж ты умирающего лебедя изображаешь? Живи, пока живется, не тяни на себя одеяло всеобщего внимания.
Или тут дело вовсе не в болячке? И не всеобщего внимания Юлька жаждет, а вполне конкретного? Раньше Ольге это в голову не приходило, а сейчас вдруг заметила: короткий, почти проходной вопрос Шаповалова заставил Юльку залиться краской – густо, жарко, предательски. Но голос, хоть и тихий, не дрожал:
– Все хорошо, спасибо, Саш.
– Не замерзла? – продолжал проявлять заботу Шаповалов.
– Нет-нет, что ты. Спасибо, что вытащил, мне у тебя хорошо так.
– А чего ежишься, как будто холодно?
– Да я… – она замялась.
– Ну-ка, ну-ка, рассказывай, – голосом совершающего обход профессора потребовал Сашка.
– Я сегодня в больнице была…
По Сашкиному лицу как будто тень прошла. И Юлька мгновенно эту тень заметила! Заговорила быстро-быстро, предупреждая неверные толкования:
– Нет-нет, не думай, у меня все по-прежнему, никаких нехороших симптомов или там динамики не туда, все стабильно. Никто, конечно, не знает, как долго это продлится, но пока все хорошо. И говорят все как под копирку: беречься надо, не провоцировать, бла-бла-бла. Да я привыкла, наизусть уже их предостережения выучила… Только… там… ну ты же знаешь, где я наблюдаюсь… там… детей привезли. С Донбасса. Саш, детей! – голос ее зазвенел, как звенят близкие слезы.
Ольга же почувствовала, как закаменела ладонь Виктора на ее плече. Нахмурилась, накрыла его руку своей, погладила, потянула в сторону:
– Вик, только опять не вскидывайся, ладно? А то я очень хорошо помню, как ты в прошлом году чуть на Донбасс не укатил.
– Ты что, не понимаешь? – проговорил он почти сквозь зубы.
– Ну да, где уж мне-то понять, – горько усмехнулась Ольга. – Ты все-таки соображай немножко, кому и что говоришь. Или ты мою семью не знаешь?
– Да знаю, знаю, прости… Сгоряча… Потому что…
– И порыв твой более чем понятен, – остановила Ольга. – Но… Вик, глупо срываться в добровольцы, когда до диплома всего ничего. Вот после защиты имеет смысл что-то решать, а сейчас…
– При чем тут диплом? – словно бы не понял Вик, хотя обсуждали все уже миллион раз, бесконечно прокручивая одни и те же аргументы.
– Да, пожалуй, что ни при чем, – кивнула Ольга. – Но… Ты ведь в герои рвешься.
– Ну… – он замялся. – Даже если так… Это плохо?
– Боже упаси, – она даже головой замотала. – Я ведь после Дома профсоюзов тоже хотела бросить школу и ринуться на Донбасс – спасать и защищать. Вот как в тридцать восьмом мальчишки бежали в Испанию. И мама мне тогда рассказала… Классный час, преподша задает вопрос: «Какими качествами должен обладать человек, чтобы, увидев тонущего, броситься его спасать?» Дети наперебой: смелость там, самоотверженность, благородство и все такое. Все про героизм, в общем. И только один мальчик тихо-тихо сказал: «Он должен уметь плавать». Понимаешь?
– Думаешь, я ни на что не гожусь? – очень тихо спросил Вик. – Историк – это прям ботаник? Пока диплом готовил, знаешь, сколько фронтовых писем прочитал? И мне как будто стыдно стало. Они ведь… а я… Но я тоже… Вот понимаешь, я просто должен там быть. Защищать, не знаю, что скажут, то и делать: окопы копать, стрелять, патроны подносить, в разведку ходить. И пусть убьют даже… Ведь герои, они тоже были обычными мальчишками и девчонками, а потом…
Узкая Ольгина ладонь легла на его губы – ласково, но твердо:
– Ты при папе такого не ляпни. Пусть убьют, видите ли. Вик! Ну нельзя же так, ты же не пятилетний мальчик!
– А что я неправильного сказал?
– У тебя мотивация задом наперед. Защищать – это работа. Работа, которую надо делать как можно лучше. Хотя про «должен» папа бы согласился. Когда в Сирии началось, Игорь тоже ведь рвался, да не он один, там очередь выстроилась. И вот… все еще летает. Но он и учился черт знает сколько, и действительно один из лучших. Он туда рвался, не чтобы героически погибнуть, а чтобы пользу принести.
Старшего Ольгиного брата Виктор помнил смутно, видел-то всего однажды. Вроде шашлыки они жарили, и, может, даже вот на этой даче. Неприметный коротко стриженный парень сидел в сторонке, поодаль от общего веселья, а после, кажется, и вовсе задремал. Боевой летчик? Вот этот вот? Невероятно. Но ведь он в Сирии с пятнадцатого года летает – и не просто летает, а выполняет боевые задачи, и награды есть, Ольга говорила, – значит, он реально крут! Или даже нереально… И что делать Виктору? Он же просто историк. Архивная крыса. Но он ведь не такой! Он тоже – может!
– Ну… Окопы же тоже кто-то должен…
