Слова отзывались почему-то не плюшевым уютным теплом, а как будто болью. Опасностью.
– Да справились бы, не в первый же раз…
Бархатный голос успокаивал самим своим звучанием: тс-с-с, никакой опасности нет. И боль тоже прогонял. Да и была ли она, та боль? Вроде нет. Только пятку почесать хотелось.
Бабушкину подругу звали баба Галя. Или Валя? Или даже Ляля? А бабушку… Черт, не мог же он забыть, как звали бабушку?! Отца звали… Погоди, но как же это? Разве можно помнить круглый стол под зеленой скатертью и хриплые ходики над ним – и не помнить… никого…
Тихие голоса успокаивали. Надо начать сначала. Меня зовут…
Но вместо имени, вместо привычного звука – или хоть пылающих букв на изнанке сомкнутых век – голову заполнял теплый зеленоватый сумрак.
– Даже позывной неизвестен? – спросил вдруг тот, что скрежетал.
– Ты не помнишь, что творилось? Так-то при каждом документы, а у этого – ничего. Ну или отбросили куда-то. Но в это я не верю, перегруз не перегруз, на приеме работают четко. Сразу – на стол, бумаги – потом. А бумаг-то и нет.
– Одежду проверили? – тихо проскрежетали «ходики».
– Обижаешь. Все проверили, нет документов.
– А на месте? Ну из какого эвакогоспиталя поступил? Там, может, какие бумаги найдутся?
– Знать бы, откуда поступил. Везли-то с нескольких направлений, сам помнишь. Так что по нулям. Даже не помнят, кто его привез.
– Может…
– Да где теперь… – перебил бархатный голос. – И не лети, как на пожар…
Пожар. При чем тут пожар?
Долго-долго крокодил море синее тушил…
Море, чайки и дельфины нам показывают спины…
Дельфин!
Точно – дельфин!
Старший сержант Виктор Полуднев, позывной «Дельфин»!
А баба Галя – это вовсе не подруга бабушкина, это сама бабушка! А подругу звали баба Аля.
Но главное – он сам. Проговорил мысленно еще раз десять, не полагаясь на память, которая норовит фокусы выкидывать: Виктор Полуднев, старший сержант штурмовой батальонной группы, позывной «Дельфин».
Глупая песенка про дельфина и русалку, которую и не помнит уже никто. Мама Ольгина дочку русалкой дразнила, потому что волосы волной переливаются. А Ольга смеялась: «И ничего не русалка, у них хвост, да еще и весь в чешуе, фу, а у меня? Лучшие ноги на курсе!» Ноги… Ноги у нее – отвал башки, только глянешь – в глазах темнеет и жарко становится.
Ноги…
Борецкий тогда гадость какую-то про ноги сказал. Виктора после учебки на день домой отпустили – повезло, как мало кому. А этот приперся: одолжи, говорит, электросамокат. Смешно: богатенький, упакованный по самое не могу мальчик одалживается у Витьки, который на его фоне практически нищий. И стоит этот богатенький, и канючит. Вроде как когда-то не купил, тачка крутая, а если приспичит, вон они, самокаты, на всех углах торчат. Прокатные. Но ему прокатные не годятся, ему срочно в Верхний Ларс надо, там на машине никак не проскочишь, а на электросамокате – вполне можно. Что за Верхний Ларс, Виктор не вникал, не до того ему было, он и за новостями-то не следил, только радовался своему невероятному везению – можно с Ольгой повидаться! А на Борецкого злился: чего приперся? Времени в обрез. Тот, правда, тоже скулил, что времени в обрез и денег тоже, отец его спонсировать перестал, а ему вынь да положь самокат, без которого в Верхнем Ларсе хана.
Нет, про мобилизацию Виктор знал, конечно, но ему, добровольцу, вся эта паника была до одного места, а Борецкий реально трясся. Хотя какая ему повестка, смешно, ей-богу! Но он реально на измене был. Виктор слушал Генкины жалобы и злился все сильнее: время стремительно утекало, и на повидаться с Ольгой оставалось все меньше и меньше.
Ну и выгнал. Не самоката было жалко – противно стало. Бьющийся в панике Борецкий, почему-то уверенный, что главное – свалить, добраться до Тбилиси… Ждут его там. Да черт бы с ним, с его страхами и жалобами, но этот слизняк украл у Виктора не меньше часа! Еще и взбесился, что самокат не получит. Чтоб тебе, сказал, как плюнул, на твоей войне ноги оторвало! Тьфу, гнида, зачем только вспомнился.
С Ольгой повидаться все-таки удалось. И даже не только повидаться. Глаза у нее были на мокром месте, но она делала вид, что все в порядке. Не хотела Виктора расстраивать. Только и сказала:
– Ты только вернись. Пожалуйста.
Вернись… Он улыбнулся. Может, после госпиталя и отпуск дадут. Наверняка дадут. Хотя бы короткий, Ольгу обнять, прижать… Ох. И назад. К ребятам. Каждый на счету. А он, оказалось, никакой не ботаник никчемный, никакая не архивная крыса, а вполне приличная боевая единица… Он так Ольге и скажет…
Из забытья его выдернула прохлада. Кто-то мягко обтирал щеки, лоб, виски.
– Пятка… правая… – прошептал он.
– Очнулся, сынок? Вот и хорошо… – голос журчал мягко, но совсем не так густо, как тот, бархатный.
Едва приоткрыв глаза, он сразу зажмурился: так больно ударил в них свет. И сказать ничего не успел, голос зажурчал еще ласковее:
– Сейчас, сейчас пригашу…Вот, давай, милый…
Глаза он приоткрывал совсем медленно, осторожно, но никакого ужасного света больше не было, вокруг клубился приятный полусумрак. Он скрадывал детали, и только лицо – круглое, милое, как у бабушки – словно висело над Виктором.
– Пятка… чешется… очень…
– Ох ты, господи, сейчас Илье Сергеичу… – и лицо исчезло.
Убежала эта ласковая, с добрыми руками и журчащим голосом.
Почему вдруг убежала? Как будто испугалась. Смешно. Виктор еще пошевелиться толком не может, кого он может напугать? Почему она испугалась? Илья Сергеич – это, наверно, один из тех голосов. Тот, который говорил «привезли – и на стол». На стол…
Когда он зажмурился из-за слишком яркого света, «бабушка» сразу свет убавила, а когда он про пятку сказал, почему-то испугалась.
– Пятка чешется очень, – снова пожаловался он, услыхав над собой тот бархатный голос, который за что-то его хвалил.
– Пятка? Это бывает… пройдет… Сейчас еще немножко обезболим, а потом и пройдет…
Кажется, тот, как его, Илья Сергеевич, ушел. Почему? Он же врач, он должен объяснить?
Он исхитрился приподнять голову. Собственное тело под простыней с этого ракурса казалось странно коротким. Он дернулся, пытаясь если не встать, то хотя бы сесть, но – не получилось.
В голове плескалась тягучая пакостная муть. Наверное, это от лекарств, которыми бархатный обещал его обезболить. Только пятка все равно чесалась. И рука болела, из нее торчала какая-то трубка. Или не из руки?
Надо встать.
Да, точно. Муть в голове – просто от долгого лежания и лекарств. Если встать, в голове прояснится.
Подушка от его усилий куда-то поехала и, кажется, свалилась на пол – черт с ней, с подушкой! И с кроватью, и с белыми стенами, и даже этого, с бархатным голосом, – к черту!
Главное – встать, с остальным он потом разберется.
Он опять дернулся, потянулся, согнулся неловко – вот, сейчас, еще немного…
Локоть прострелило острой, отвратительной болью: так бывает, когда врубишься неудачно об угол. Что-то загремело, а белый потолок уехал куда-то ввысь.
Медсестра примчалась мгновенно. Влетела в палату и тут же ринулась обратно в коридор, что-то неразборчивое крича.
Звала кого-то.
Еще через минуту на ее зов явился угрюмый седой мужик с кривым шрамом на месте левого глаза. Вдвоем они сноровисто подняли Виктора, уложили на кровать, с которой Виктор, силясь встать, рухнул…
Он не возражал, даже не спрашивал ничего.
Потому что за те краткие мгновения он увидел.
Точнее – не увидел.
Ноги.
Обе. Обе, мать их, ноги.
Глава 3
Ближний
– Погоди, я тебе ссылку кину, там все наглядно…
После яркого, пестрого буйства Дня знаний и первых звонков осень словно зависла – приступать к погодным катаклизмам или и так неплохо? Лето же, сдав, казалось бы, календарное дежурство, приняло на посошок и словно задремало. Тепло, ясно, сухо, пусть люди еще немного покайфуют.
Те, однако, природных благостей будто и не замечали. Ладно бы еще в метро, но и в парках, и на террасах еще по-летнему открытых кафе пялились в смартфоны, торопливо листая ленту, жадно изучая картинки, похожие на военные карты. Точнее, похожие на карты, как их представляет себе человек, от военного дела предельно далекий. Собственно, и рисовали их блогеры, поголовно объявившие себя военкорами, хотя к военному делу имели отношение примерно никакое.
Если бы Костя это видел и слышал, хмыкнул бы почти брезгливо: «Какое счастье, что до этой вакханалии Борис Полевой не дожил». «Повесть о настоящем человеке» не с неба ведь свалилась, Полевой всю Отечественную был как раз военкором. И Шолохов. И Александр Твардовский. И Илья Эренбург. И Симонов не в тихом кабинете выдумал «С лейкой и с блокнотом, а то и с пулеметом», строки, ставшие гимном профессии. Так и называется – «Песенка военного корреспондента».
Для блогеров же слово «военкор» было всего лишь словом, позволяющим влиться в волну хайпа – ну и подняться на ней. Выйти в топ популярности. А популярность нынче неплохо монетизируется. Как сказал как-то один из новоявленных «властителей дум», глумливо ухмыляясь в камеру: «Домик сам себя не построит». Вот и разгоняют волну, высасывая «новости» из пальца или, в крайнем случае, пользуясь услугами «агентства ОБС (одна баба сказала)». Вранье? Да ладно вам, ошиблись, но вот сегодня-то будет самая расправдашная, самая обжигающая правда – только на нашем канале, спешите!
Обывателю мало сухих сводок Министерства обороны, обывателю надо, чтоб поярче, погромче, чтоб адреналин хлестал и чувство сопричастности росло. Как же тут без карт со стрелочками? И ничего, что блогеры не только в военном деле, но и в картографии не очень понимают, и карты у них получаются кривенькие, корявенькие, масштаб – и тот как будто необязателен. Так что читатели периодически впадали в недоумение: красивые стрелки каждый день менялись, двигались вперед, а в новостях повторялись названия одних и тех же сел и городов, за которые шли бои.
Но задумываться над этим мало кто задумывался. Адреналин так здорово туманит голову, а стрелочки такие красивые, такие убедительные!
Красные – значит, наши, синие – вражеские. А синие дуги, ощетинившиеся короткими растопыренными шипами, – это вражеские укрепы. Или наши, если дуги с шипами не синие, а красные. И все понятно же! Глядит обыватель на стрелочку – и представляет танковую лаву, за которой движется пехота. А дуга восстает из экрана смартфона в виде траншеи с бруствером – длиннющей, от одного города или села до другого.
Очень наглядно. И не имеет никакого отношения к реальности.
Траншея с бруствером от города до города? Ну-ну. С точки зрения оборонительной – штука более-менее бессмысленная. Сотню лет назад, во времена Первой мировой? Да, пожалуй. Но сегодня? Ее арта размолотит вмиг, не говоря уж о танках, дронах или тем паче самолетах. Так что никакая линия укреплений не сплошная, она прерывистая – противники занимают господствующие высоты или иные важные или удобные точки, так, чтобы пространство между соседними укрепами перекрывалось их огневыми возможностями.
И уж точно никто не ходит в атаку по всему фронту. И такие наглядные, такие убедительные стрелочки наступления – это не непрерывный поток людей и техники, это мешанина из атакующих, контратакующих, это распыленная по местности масса техники и людей, выбирающая лучший путь движения, чтобы не попасть под удар вражеской арты, не въехать на минное поле или в непролазную грязь, пересечь речушку вброд, а не там, где надо наводить мост…
Сержант Константин Найденов всего этого не видел. Ни кликбейтных заголовков, ни ярких стрелочек. Не до того ему было. Он был одной из тех точек, из которых и складываются чертовы стрелочки и сухие сводки «за истекшие сутки нашими подразделениями…». И у него, как у любой из десятков тысяч точек, была своя задача.
– Таким, как я, тут самое место, – сказал он на днях новенькому с позывным Дельфин. – У вас, ребята, есть семьи – у кого-то уже и жены, и дети, а то и внуки, у кого-то только родители. Ну или по крайней мере были, – добавил он, заметив, что Дельфин, которого звали Вик, чуть помрачнел. – А я один с самого начала. Убьют – никто и не вздрогнет. Один на белом свете, как перст.
Говорил он – неожиданно для детдомовца – на очень правильном, книжном языке. Вик, хотя и не особо жаловал модный сленг, не сказать чтобы вовсе им брезговал, слетали с его губ и «хайп», и «кринж», и прочая «жесть». А Костя изъяснялся так, словно на эту войну пришел с той, где воевали еще деды, а то и откуда подале – из лесов Восточной Пруссии или с сопок Маньчжурии. И с Виком-то, при всегдашней своей угрюмости и молчаливости, почуял родственность, едва тот объявился в располаге, – как раз на почве интереса к истории.
– У себя в школе, – Костя упорно именовал свой детдом школой, – я в библиотеке все военно-исторические книги перечитал. Потом, как Интернет провели, так в электронных просиживал, когда была возможность.
С Виком они были почти ровесники, но Костя казался куда старше. Детдомовские взрослеют рано. Да, не девяностые, когда детдома были переполнены, а по улицам бродили стайки беспризорников, занимая на ночлег заброшки и жестоко воюя с конкурентами за укрытия поприличнее. Сегодня, по сравнению с теми временами, таких почти что и нет. Однако «почти» не равно «совсем». Как ни старайся, и брошенные дети, и просто никому не нужные сироты были и будут всегда. Но оттого, что неблагополучная, как это именуют социологи, группа ныне уменьшилась кратно, даже на порядки, приближаясь к «проценту погрешности», от этого никак не легче. Хотя бы потому, что детдом – не семья. Не то чтобы в Костином детдоме царили какие-то прямо волчьи порядки, чтобы кто-то кого-то строил и гнобил – не больше, чем в любой обычной школе. И заботились, и даже ласковое слово, случалось, перепадало. И семьи попадаются такие, что в детдоме безопаснее. И все же, все же, все же…
Крепкий от природы, типичный уралец, сделавший уроки физкультуры второй, кроме военно-исторических книг, отдушиной, он и дрался неплохо – как почти любой детдомовец. Армия была выбором без выбора: рыба ведь не выбирала жить в воде. В учебке он почувствовал себя именно что рыбой, наконец попавшей в воду.
– Как у Давыдова – я рожден для службы царской, – сообщил он Вику. И даже улыбнулся, хотя вообще улыбался не чаще, чем солдаты в почетном карауле.
«Ты не отвлекайся на красивые сравнения и прочие воспоминания, ты карабкайся давай, – одернул он сам себя. – И гляди внимательней!»
Пригорков в донецкой степи столько, что именами наградили далеко не каждый, на картах многие обозначены лишь цифрами. Этот, к примеру – сто четыре и два – значит, над окрестностью он возвышается на сто четыре с копейками метра. Самое то для наблюдения.
Хотя разглядывать пока особенно нечего. Пригорок как пригорок, как будто и не война вокруг. Слева, справа, спереди, позади. Грохочут пушки, только и того, что дым багровый кругами не всходит к небесам. По левому флангу, забирая сильно к западу, чтобы обойти вражеский укреп, наступает родная Костина батальонно-тактическая группа. Через полчаса она уткнется в другой укреп и займет позиции за небольшой лесополосой. Сержанту Найденову о том пока неведомо.
По правому флангу соседняя БТГ, пытаясь обогнуть все тот же укреп уже с востока, уже вошла в небольшое сельцо – и ввязалась в бой с занимающим его батальоном теробороны. Оттуда доносится беспорядочная стрельба…
А здесь – тишь, гладь да божья благодать, даже птахи какие-то курлычут в небе. На юг небось собираются. Пусть летят – подальше от войны, целее будут. Даст бог, когда вернутся, стрелять уже перестанут.
Вершинка пригорочка оказывается как будто покореженной: рытвины, впадины, трещины – не то от обстрелов, не то природа так распорядилась. Вот и ладушки, вот и хорошо, есть где заныкаться, а то ведь не ровен час заметит кто снизу…
Ох, и правильно же он сюда забрался! Метрах в двухстах к востоку – еще высотка, за ней и сельцо виднеется, дымом затянутое. Дым – серый, желтый, коричневый, всякий – там и сям озаряется вспышками, всполохами, искрами. Бой там, в деревушечке с милым названием Панасова Пасика.
А вот на соседней высотке никакого дыма, никаких всполохов. Тишина. Но такая – настороженная. Потому что не просто высотка – огневая позиция ЗУ–23, с другого места не разглядишь, спрятались, а Косте хорошо видно. Не наша позиция, бандеровская. Что они здесь охраняют? Ага, вот и объект – в распадке между высотами бронегруппа. Не «Мертвая голова», конечно, ни по качеству вооружения, ни по количеству. Костя отмечает три старых Т–55 и столько же БМП–1: вместо ПТУР с нежным именем «Малютка» на башнях – по паре пулеметов за американскими щитами. Плюс пяток ган-траков, грузовиков с импровизированной броней, вооруженных по принципу «кто первый встал, тот лучше всех оделся». На бортах – сине-желтые отметины, но в целом техника не размалеванная, значит, регуляры, а не гопота из нацбатов или вуйки из тербатов.
Вроде и смешно, на первый взгляд – три старичка-танка, которые старше родителей того же Вика-Дельфина, три БМП – их ровесницы, да пятерка шушпанцеров, чем попало ощетинившихся. Над такими любят потешаться в Сети… вот только возьми ты такого сетевого вояку да поставь его в поле на пути такого вот «армадила» – вместо смеху обделается и заикаться начнет. Если выживет, конечно.
Потому что на вид-то техника неказистая, да стрелять и ездить вполне способная, так что смеяться над этим скоплением совсем не хочется.
Одно хорошо – машины стоят «холодные», значит, вот прям сейчас никуда не ринутся. Просто прячутся или ждут чего-то? Прятаться тут бессмысленно – значит, ждут. И чего же они ждут?
Да ясен-красен, ждут, что мы к этой самой Панасовой Пасике подкрепление бросим. Логично ждут. Оно, конечно, наши основные силы заняты попыткой обойти нациковский укреп, однако соседям нельзя же не помочь. А как помочь? Да с тыла на эту Пасику зайти.
Костя крутит головой. Рота ли пойдет на подмогу или как, но точно без тяжелой техники, на бэтээрах. Потому он и тут – разведать, как и что, чиста ли дорожка. Вот и разведал. Вот они, фраера, стоят в засаде, нарисовались, хрен сотрешь. И налетят наши прямо на них.
Потому что – и это хуже всего – уже выдвинулись. Наши-то.
Завернуть их еще можно – затем его на разведку и отправили, да только если подмогу завернуть, без поддержки останутся те, кто сейчас там, где дым и сполохи, кто выкуривает злых шершней с пасеки деда Панаса.
Кажется, был на той еще Украине такой телеведущий, вечернюю сказку вел. Вроде нашей «Спокойной ночи, малыши!». Интересно, у них сейчас на телевидении есть какая-то вечерняя сказка?
Лезут же в голову такие дурацкие мысли…
Ладно, пока пусть лезут. Усмехаясь мрачновато, Костя спускается ниже, к зарослям ивняка. Негустые заросли, даже, прямо сказать, редкие, но все ж не голый склон. Должно быть, тут где-то ручеек бежит. Или просто колодец-копанка. Что-то влажное, в общем. Холмы часто «набирают воду», прямо как верблюжьи горбы. Но и это тоже – так, мысли попутные, ни о чем.
