Стальное братство. Дорога на Берлин.
Денис Громов
Стальное братство #3
Осенью сорок первого он очнулся в лесу под Вязьмой без единого воспоминания и с чужой фотографией в военном билете. За три года собрал себя заново — из чужих рассказов и из тетради, куда записывал тех, кто не вышел.
Теперь у майора Родина батальон, двадцать три правила, купленных чужими жизнями, и дорога на запад: болота Полесья, днепровский лёд, где восемь сэкономленных минут стоят человека, «Багратион», Висла, Одер.
Но у этой дороги есть второе дно. У его механика-водителя жена и двое детей угнаны весной сорок третьего. Списков нет, деревни нет — есть номер дела, нацарапанный гвоздём на крышке жестяной коробки, и строчка в казённой бумаге: «в западном направлении». Значит, путь до конца войны и путь к ним — одна дорога.
Дойдут не все.
А в сентябре пятьдесят восьмого те, кто дойдёт, встретятся в Крыму: потому что один из них ещё в сорок первом сказал, что доедет, а другой ответил — «Крым дождётся».
Заключительная книга трилогии.
Денис Громов
Стальное братство. Дорога на Берлин.
Глава 1
Болото не замёрзло.
Родин узнал об этом четвёртого января, стоя на краю болота с полковым инженером, и узнавая собственной ногой, а не из доклада, в котором было написано — «сошёл с наезженной колеи на белое, ровное, присыпанное снегом поле и провалился по колено в чёрную воду».
Инженер даже не обернулся.
— Тут везде так, — произнес он. — Сверху корка в полтора сантиметра, под ней вода, под водой торф. Она держит человека, если он идёт быстро и не останавливается.
— А если останавливается?
— А если останавливается, то не держит.
Зима сорок третьего — сорок четвёртого года в Полесье была самая тёплая, какую помнили местные старики.
За декабрь мороз простоял в общей сложности одиннадцать суток, и все одиннадцать — не ниже минус восьми. Этого хватило, чтобы схватить лужи и придать всей местности вид твёрдой земли, и не хватило, чтобы промёрзло хоть что-нибудь всерьёз.
Болота стояли живые под коркой.
Для танкового батальона это означало простую вещь: на всей полосе шириной в двадцать восемь километров, отведённой дивизии, тридцатьчетвёрка могла пройти по четырём дорогам и нигде больше.
Четыре дороги. Немец знал это не хуже.
Родин вернулся к машинам, вытряхнул из сапога воду, переобулся и полтора часа сидел над картой.
Он выучился к сорок четвёртому году читать карту так, как читал когда-то чертёж: по тому, чего на ней нет, а не по нарисованному.
На этой карте не было почти ничего.
Синие штрихи болот шли сплошняком от левой рамки до правой. Между ними — редкие островки твёрдого с деревнями по три-четыре десятка дворов, и от островка к островку тянулись ниточки дорог, из которых одна была обозначена как улучшенная грунтовая, а остальные — просто грунтовые, что в Полесье означало летом колею, а зимой то, что под коркой.
Река Ипа. Река Тремля. Речки без названий, каналы, канавы, старые торфоразработки.
И на всё это — четыре прохода, каждый из которых немец держал узлом.
— Товарищ майор, — произнес начальник штаба. —А если по льду рек?
— Лёд восемь сантиметров, — ответил Родин. — Нам надо тридцать пять.
Он сложил карту.
***
Наступление было назначено на восьмое января, и в ночь на шестое батальон вышел на исходные — двенадцать километров по единственной дороге, в темноте, с интервалом в сто метров, потому что колонна на такой дороге не имеет ни одного пути в сторону.
Родин шёл в середине и всю дорогу думал об одном.
Если немец накроет эту колонну с воздуха или артиллерией, съехать некуда. Головная машина, встав, запирает всех. Подбитая машина не сталкивается с дороги, потому что за обочиной болото. Одна пробка и батальон стоит, пока её не растащат. Растаскивать под огнём — это тридцать-сорок минут.
Он передал по рации то, что передавал в таких случаях всегда: дистанция сто, не сокращать, при остановке головной остальным не подтягиваться.
Дистанцию держали.
Обошлось.
Батальон Родина в январе сорок четвёртого имел двенадцать машин и пятьдесят три человека.
Из тех, кто был с ним под Курском в апреле сорок третьего, оставалось семеро: Ковальчук, Антипов, Сёмин, Пилипенко и трое по машинам. Остальные пришли осенью или в декабре, и половину из них Родин знал ещё плохо.
Он завёл себе новый порядок, до которого дошёл в ноябре: раз в неделю, по субботам, он садился со списком личного состава и заставлял себя вспомнить про каждого хоть что-нибудь, кроме фамилии.
Не помнил — шёл и разговаривал.
Это отнимало часа три в неделю и было, по его расчёту, самой полезной работой из всех, какие он делал как комбат.
Тонкая тетрадь лежала в нагрудном кармане и была исписана на три четверти.
Сто девятнадцать строчек.
Он не завёл вторую и решил, что не заведёт: когда кончится эта, будет видно.
Витька пришёл к нему второго января, вечером, и стоял в дверях избы, пока Родин не поднял голову.
— Товарищ майор. Разрешите обратиться.
— Обращайся.
— Прошусь в экипаж.
Родин отложил карандаш.
Витьке было теперь семнадцать. Он пришёл в роту под Кромами, летом, худой стриженый мальчишка в чужой гимнастёрке без петлиц, сирота из-под Тросны, которого Пилипенко подобрал вместе с трофейной телегой. За полгода он вырос на голову, раздался в плечах, научился ругаться так, что старшина делал ему замечания, и стал в хозчасти незаменим.
В экипаж его не пускали, и он об этом просил в четвёртый раз.
— Кем?
— Заряжающим. Я подниму, товарищ майор, я семьдесят шесть килограмм подымаю.
— Снаряд весит шесть с половиной. Дело не в том, чтобы поднять, а в том, чтобы поднять четыре тысячи раз и в темноте.
— Я научусь.
Родин посмотрел на него.
Он мог отказать в пятый раз и имел на это все основания: мальчишке семнадцать, он не призван, числится в батальоне неизвестно кем и по документам его как бы нет. В хозчасти он в безопасности настолько, насколько это слово вообще применимо.
Он мог и согласиться, и это тоже было объяснимо: заряжающих не хватало. Парень был крепкий, толковый и рвался.
— Сядь, — сказал Родин.
Витька сел на край лавки.
— Я тебе скажу, как есть, и ты подумаешь неделю. Экипаж — четыре человека в железном ящике. Если ящик подожгут, выходят те, кто успел. Заряжающий сидит справа от пушки, и у него из четверых самое неудобное место: командирский люк над ним, а свой он открывает через казённик.
— Я знаю.
— Ты не знаешь. Ты видел снаружи, — Родин помолчал. — За прошлый год у меня в батальоне сгорело девятнадцать машин. Из семидесяти шести человек вышло сорок один. Считай сам.
Витька считал молча секунд десять.
— Пятьдесят четыре процента, — сказал он.
— Вот. А теперь иди и думай неделю.
Он ушёл, а Родин остался.
***
Через неделю тот пришёл снова и сказал, что подумал. Родин подписал ему бумаги десятого января и в тот же день отдал Сёмину — учить.
Сёмин учил его четыре недели и сдал в экипаж второй роты в феврале, и парень провоевал до конца войны и был два раза ранен.
Но это уже к другому.
***
Полесье Родин увидел впервые в конце декабря и первую неделю не мог понять, где он находится.
Это была земля без формы.
Ни высот, ни оврагов, ни складок, ни господствующих точек — ничего, к чему привыкает глаз человека, три года выбиравшего позиции. Плоское, ровное, бесконечное и поросшее чахлым сосняком по гривам и ольхой по низинам, с чёрными пятнами торфяных выработок и с белыми лентами замёрзших канав.
Ориентиров не было.
Он пробовал делать то, что делал всегда, — выносить приметные предметы и мерить от них дистанции и обнаружил, что мерить не от чего: единственные приметные предметы в Полесье это деревни, а деревни стоят раз в семь-восемь километров.
На третий день он завёл себе новую привычку: считать по вешкам.
Вешки ставили сапёры вдоль всех проходимых полос — обыкновенные жерди с пучком соломы наверху, — и Родин заставил командиров рот нумеровать их и наносить на схему, и к середине января батальон работал по вешкам как по ориентирам, называя их номерами.
Это было неудобно и ненадёжно, но других вариантов не было.
Второе, чего он не ожидал, — местные.
Полесские деревни за два с половиной года оккупации сохранились лучше брянских и хуже орловских, и объяснялось это просто: сюда было трудно добраться. Каратели ходили сюда трижды, и каждый раз в глубину не более двадцати километров от дорог; всё, что стояло дальше в болотах, немец не трогал, потому что не мог.
