Он посчитал это дёшево и сказал об этом вслух только Антипову.
Узел взяли к вечеру восьмого, когда стрелковый полк ударил с тыла.
Немец из него вышел не весь: часть гарнизона отошла на запад по дороге, часть пыталась уйти болотом и не ушла.
Родин прошёл этот узел на другой день.
Он был устроен обыкновенно: деревня в тридцать один двор на песчаном островке посреди трясины, вкруговую окопы, четыре блиндажа, два орудия, миномётная позиция. Всё это стояло здесь с осени, и всё было обжито до последней мелочи.
В одном блиндаже на стене висел настенный календарь, немецкий, на сорок четвёртый год, привезённый, судя по всему, недавно и повешенный аккуратно и на гвоздь.
На нём было зачёркнуто восемь дней.
Родин постоял перед ним.
Он думал о том, что человек, который вешает в блиндаже календарь на новый год и начинает зачёркивать дни, рассчитывает прожить здесь ещё какое-то время. И что рассчитал он не на восемь дней.
***
Деревни не было.
Тридцать один двор немец сжёг ещё в ноябре, при оборудовании узла, — сжёг по-хозяйски, вне всякого боя, потому что дома мешали обстрелу и потому что брёвна пошли на блиндажи. В блиндажных накатах Родин видел венцы с пазами и один резной наличник, положенный плашмя поверх наката.
Жителей выселили в соседнюю деревню.
Их было сто шестнадцать человек. К январю осталось восемьдесят три.
Он записал это в клеёнчатую тетрадь и не стал уточнять, отчего убыло тридцать три, потому что уточнять было незачем: зима, чужая изба на четыре семьи, отсутствие хлеба.
Ночью девятого Родин пошёл смотреть болото, по которому прошёл стрелковый полк.
Он пошёл без всякой служебной надобности, взяв с собой одного сапёра, и они прошли по вешкам километра полтора.
Идти надо было именно так, как сказал полковой инженер: быстро и не останавливаясь.
Под ногами корка проседала, и с каждым шагом из-под неё выступала чёрная вода, и след, оставленный позади, за минуту наполнялся. Жердь, воткнутая рядом с тропой, ушла на два с половиной метра и не встала на дно.
На тропе через каждые полсотни шагов лежали брошенные вещи.
Вещмешок. Каска. Пустой патронный ящик, послуживший, судя по всему, вместо жерди. Скатка, брошенная так, как бросают, когда уже всё равно.
В одном месте, на левой стороне тропы, была видна воронка в корке — метра полтора в поперечнике, с обломанными краями, уже подёрнутая свежим ледком.
Сапёр посветил и сказал:
— Тут провалился.
— Вытащили?
— Не знаю, товарищ майор. Тут кого вытащили, а кого нет.
Они постояли и пошли обратно.
Родин думал о том, что пехотный полк прошёл двенадцать километров такого болота ночью, с оружием и с разобранными миномётами, и что триста человек до места не дошли, и что в донесении это будет одна строчка про выход в тыл противника.
А ещё он думал о другом.
Три года он воевал с ощущением, которого стыдился и от которого не мог избавиться: что у танкистов война тяжелее. Это ощущение раз в полгода получало по голове — под Понырями от пехотного старшины у костра из шпал, в сентябре от партизана Голенищева, теперь здесь.
Он к сорок четвёртому году он избавился от этого ощущения.
Осталось то, что вернее: у каждого своя война, и каждому кажется, что его. И это не глупость, а способ выжить, потому что человек, который постоянно думает, что другому хуже, воевать не может.
***
Дальше пошли болота.
Наступление в Полесье в январе сорок четвёртого запомнилось Родину не боями. Их было мало, и они были мелкие. Запомнилось другое.
Первое — гати.
За январь батальон построил их одиннадцать километров. Строили всем составом, вместе с сапёрами и приданной стрелковой ротой, и строили круглосуточно, посменно, потому что днём работать было нельзя из-за авиации, а ночью — из-за темноты.
В результате работали и днем и ночью.
Лес возили за восемь километров. Сосна в этих местах была плохая, тонкая, болотная, и на километр гати её уходило очень много.
Родин к концу января знал технологию наизусть и мог руководить работой сам, без сапёров.
Он поймал себя на этом в двадцатых числах и, сделав это, впервые за войну испытал что-то похожее на профессиональное удовольствие от нетанкового дела.
Второе — вода.
Вода была везде: в сапогах, в землянках, под настилами, в моторных отделениях. Машины ходили по гатям, залитым водой на ладонь, и вода попадала внутрь через всё, через что могла попасть.
За январь в батальоне вышли из строя по этой причине четыре двигателя и семь стартёров.
Ковальчук воевал с водой лично.
Он придумал закрывать жалюзи брезентом на время движения по залитым участкам, снимая его на стоянках; придумал промазывать смотровые щели солидолом; придумал сушить обмотки стартёров на печках, и сушил их сам, и три из семи вернул в строй.
Он делал всё это без приказа и без отдыха, и Родин в конце января приказал ему спать шесть часов в сутки, и это был единственный приказ за войну, который Ковальчук выполнил не полностью.
Третье — потери от небоевых причин.
За январь батальон потерял в боях четверых. За тот же январь через санчасть прошло девятнадцать человек: воспаление лёгких, обморожения второй степени, фурункулёз, и один — с ревматизмом такой силы, что его отправили в тыл насовсем.
Родин к концу месяца перестал считать простуду небоевой потерей и стал писать в донесениях цифры вместе.
За это его один раз поправили из бригады, и он поправился в бумагах,но не поправил в голове.
***
Калинковичи и Мозырь взяли четырнадцатого января.
Батальон в этих городах не был: он работал южнее, на второстепенном направлении, и о взятии узнал по радио вечером.
Москва салютовала двадцатью залпами из двухсот двадцати четырёх орудий.
Слушали спокойно.
В батальоне к этому времени салюты воспринимались как сводка погоды — не потому, что перестали радоваться, а потому, что радость эта переместилась куда-то вглубь и наружу больше не выходила.
Вечером четырнадцатого Антипов пришёл к Родину со своей тетрадью.
Он вёл их теперь три: одну по роте, одну по боеприпасам и одну свою.
— Товарищ майор. Я тут посчитал.
— Что?
— За январь мы прошли двадцать шесть километров, — он сел. — В прошлом году, в июле-августе, мы шли по три километра в сутки.
— Полесье.
— Я понимаю, что Полесье. Я к другому, — Антипов открыл тетрадь. — Если считать по среднему за полгода, с августа, получается два и одна десятая километра в сутки. При таком темпе тысяча пятьдесят — это тысяча пятьсот суток.
Родин посмотрел на него.
— Четыре года, — сказал Антипов.
— Ты неправильно считаешь.
— Я считаю арифметически.
— Ты считаешь арифметически, а надо иначе, — Родин отодвинул карту. — Мы полгода шли через оборону, которую он готовил с осени. Он её больше готовить не будет — у него нет ни времени, ни людей. И темп будет рваный: месяц по восемьсот метров, а потом за две недели двести километров.
— Откуда вы знаете?
Родин помолчал.
Он знал это не из расчёта и не из опыта — его у него не было, потому что за всю войну он ни разу не видел настоящего прорыва в глубину. Он знал это по одному признаку, который заметил ещё осенью и который с тех пор только усилился.
Немец перестал контратаковать всерьёз.
До Гомеля он огрызался постоянно, ходил во фланг, выбивал темп. С декабря контратаки стали редкими, мелкими и осторожными, и в них было видно главное: он их проводит не чтобы отбить, а чтобы оторваться.
Человек, который дерётся, чтобы оторваться, дерётся последний раз на этом рубеже.
— Знаю, и всё, — ответил он. — Считай, но не показывай никому, — добавил Родин и Антипов кивнул и ушел.
***
Двадцатого января пришла почта, и в ней было три вещи.
Первая — письмо от матери, короткое, на полстраницы, написанное в конце декабря. Она писала, что зима стоит мягкая, что Зорька отелилась и что телушка хорошая; что дядя Пётр слёг с ногой, но уже встал; что от Варвары по-прежнему нет вестей про Митю.
В конце было приписано: «Алёша ты карточку получил? отпиши получил или нет а то я всё думаю».
Он получил её месяц назад и написал об этом сразу, и письмо, очевидно, ещё шло.
Вторая — извещение из отдела кадров бригады о том, что за бои под Гомелем майор Родин представлен к ордену.
Третья — казённый конверт на имя Ковальчука.
Второй за месяц.
Родин отдал его в тот же вечер и остался в избе, потому что первый он отдавал так же и потому что уходить было бы хуже.
Ковальчук вскрыл его тем же способом — ножом, вдоль края.
Это был ответ из областного военкомата, и он был короче первого.
Сообщалось, что сведениями о гражданке Ковальчук М. И. и её детях областной военный комиссариат не располагает; что учёт населения, угнанного в Германию, ведётся Чрезвычайной государственной комиссией и что запрос надлежит направлять туда; и что адрес комиссии прилагается.
Адрес прилагался. Он был напечатан внизу, отдельной строкой.
Ковальчук прочитал, сложил, посмотрел на этот адрес и сказал:
— Ну вот и адрес.
Он сказал это спокойно, и Родин понял, что за месяц человек проделал какую-то внутреннюю работу и вышел из неё в другом состоянии.
— Напишу сегодня, — сказал Ковальчук.
— Я подпишу.
— Не надо. Я сам напишу, от себя, — он убрал конверт. — Вы подписывали два раза, и оба раза мне отвечали, что списков нет. Может, если я сам напишу, оно вернее будет.
Логики в этом не было никакой, но Родин не стал спорить.
Он только сказал одно, и сказал потому, что за полгода видел, во что превращаются люди, которые ждут ответа на письмо.
— Ты его отправь и забудь. Не жди по вторникам. Придёт — придёт.
— Я и не жду, — спокойно ответил Ковальчук.
Разумеется он ждал и Родин это знал. Они оба это знали.
