Люди в этих деревнях жили странной жизнью.
Они не видели немца месяцами. Они не видели и наших. У них были свои старосты, назначенные немцами и работавшие на партизан, и партизанские отряды, стоявшие в трёх километрах, и через одного в семье кто-нибудь был в лесу.
Одна старуха в деревне на реке Ипе сказала Родину фразу, которую он записал:
— Мы, сынок, тут два года сами по себе жили. Кто придёт — тому и кланяемся. А ушёл — и слава богу.
Она сказала это без всякого вызова, объясняя, и Родин на неё не обиделся.
***
Наступление началось восьмого января в семь часов, после сорокаминутной артподготовки.
Оно началось не там, где Родин ожидал.
Главный удар дивизия наносила по болоту, а не по дорогам.
Это придумал не он, и когда ему изложили замысел, он сначала решил, что чего-то не понял. Стрелковый полк должен был пройти двенадцать километров по болоту, которое не держит, выйти в тыл узлу обороны и ударить с той стороны, откуда его никто не ждёт.
Пехота прошла.
Она прошла, потому что человек по такому болоту идёт: быстро, не останавливаясь, по проложенным заранее вешкам, с жердями в руках. Она несла на себе всё, включая разобранные миномёты и боеприпасы в вещмешках. Она шла двое суток, ночевала на островках, разводить огонь было нельзя, и к утру восьмого вышла туда, куда должна была выйти.
Из тысячи ста человек до места дошли восемьсот с чем-то.
Остальные — не убитые. Провалившиеся, обмороженные, отставшие, вернувшиеся.
Батальон Родина в это время работал по дороге и работал именно для того, чтобы немец смотрел на дорогу.
Он изображал главный удар с шести утра до полудня.
Изображать удар — работа неблагодарная и опасная ровно настолько же, насколько настоящая атака. Немец не знает, что ты изображаешь, и отвечает всерьёз.
Батальон вышел на дорогу двумя ротами, встал в километре от узла и шесть часов вёл огонь с места, меняя позиции — насколько на такой дороге можно менять позиции. Немец работал по нему артиллерией и один раз, около десяти, попробовал контратаковать четырьмя машинами.
Контратака захлебнулась на насыпи.
Здесь Родин впервые применил то, до чего додумался на плацдарме у Сожа и что стало потом его любимым приёмом: он не стал встречать их фронтально. Он отвёл первую роту на четыреста метров назад, за поворот дороги, и оставил на прежнем месте одну машину с задачей стрелять и отходить.
Немцы пошли за ней.
Они прошли поворот и получили с восьмидесяти метров в борт от трёх машин, стоявших за насыпью.
Две сгорели сразу. Две ушли задним ходом.
За шесть часов батальон потерял одну машину и пятерых, из них двоих — от одного осколка, накрывшего расчёт, который менял гусеницу.
Он посчитал это дёшево и сказал об этом вслух только Антипову.
Узел взяли к вечеру восьмого, когда стрелковый полк ударил с тыла.
Немец из него вышел не весь: часть гарнизона отошла на запад по дороге, часть пыталась уйти болотом и не ушла.
Родин прошёл этот узел на другой день.
Он был устроен обыкновенно: деревня в тридцать один двор на песчаном островке посреди трясины, вкруговую окопы, четыре блиндажа, два орудия, миномётная позиция. Всё это стояло здесь с осени, и всё было обжито до последней мелочи.
В одном блиндаже на стене висел настенный календарь, немецкий, на сорок четвёртый год, привезённый, судя по всему, недавно и повешенный аккуратно и на гвоздь.
На нём было зачёркнуто восемь дней.
Родин постоял перед ним.
Он думал о том, что человек, который вешает в блиндаже календарь на новый год и начинает зачёркивать дни, рассчитывает прожить здесь ещё какое-то время. И что рассчитал он не на восемь дней.
***
Деревни не было.
Тридцать один двор немец сжёг ещё в ноябре, при оборудовании узла, — сжёг по-хозяйски, вне всякого боя, потому что дома мешали обстрелу и потому что брёвна пошли на блиндажи. В блиндажных накатах Родин видел венцы с пазами и один резной наличник, положенный плашмя поверх наката.
Жителей выселили в соседнюю деревню.
Их было сто шестнадцать человек. К январю осталось восемьдесят три.
Он записал это в клеёнчатую тетрадь и не стал уточнять, отчего убыло тридцать три, потому что уточнять было незачем: зима, чужая изба на четыре семьи, отсутствие хлеба.
Ночью девятого Родин пошёл смотреть болото, по которому прошёл стрелковый полк.
Он пошёл без всякой служебной надобности, взяв с собой одного сапёра, и они прошли по вешкам километра полтора.
Идти надо было именно так, как сказал полковой инженер: быстро и не останавливаясь.
Под ногами корка проседала, и с каждым шагом из-под неё выступала чёрная вода, и след, оставленный позади, за минуту наполнялся. Жердь, воткнутая рядом с тропой, ушла на два с половиной метра и не встала на дно.
На тропе через каждые полсотни шагов лежали брошенные вещи.
Вещмешок. Каска. Пустой патронный ящик, послуживший, судя по всему, вместо жерди. Скатка, брошенная так, как бросают, когда уже всё равно.
В одном месте, на левой стороне тропы, была видна воронка в корке — метра полтора в поперечнике, с обломанными краями, уже подёрнутая свежим ледком.
Сапёр посветил и сказал:
— Тут провалился.
— Вытащили?
— Не знаю, товарищ майор. Тут кого вытащили, а кого нет.
Они постояли и пошли обратно.
Родин думал о том, что пехотный полк прошёл двенадцать километров такого болота ночью, с оружием и с разобранными миномётами, и что триста человек до места не дошли, и что в донесении это будет одна строчка про выход в тыл противника.
А ещё он думал о другом.
Три года он воевал с ощущением, которого стыдился и от которого не мог избавиться: что у танкистов война тяжелее. Это ощущение раз в полгода получало по голове — под Понырями от пехотного старшины у костра из шпал, в сентябре от партизана Голенищева, теперь здесь.
Он к сорок четвёртому году он избавился от этого ощущения.
Осталось то, что вернее: у каждого своя война, и каждому кажется, что его. И это не глупость, а способ выжить, потому что человек, который постоянно думает, что другому хуже, воевать не может.
***
Дальше пошли болота.
Наступление в Полесье в январе сорок четвёртого запомнилось Родину не боями. Их было мало, и они были мелкие. Запомнилось другое.
Первое — гати.
За январь батальон построил их одиннадцать километров. Строили всем составом, вместе с сапёрами и приданной стрелковой ротой, и строили круглосуточно, посменно, потому что днём работать было нельзя из-за авиации, а ночью — из-за темноты.
В результате работали и днем и ночью.
Лес возили за восемь километров. Сосна в этих местах была плохая, тонкая, болотная, и на километр гати её уходило очень много.
Родин к концу января знал технологию наизусть и мог руководить работой сам, без сапёров.
Он поймал себя на этом в двадцатых числах и, сделав это, впервые за войну испытал что-то похожее на профессиональное удовольствие от нетанкового дела.
Второе — вода.
Вода была везде: в сапогах, в землянках, под настилами, в моторных отделениях. Машины ходили по гатям, залитым водой на ладонь, и вода попадала внутрь через всё, через что могла попасть.
За январь в батальоне вышли из строя по этой причине четыре двигателя и семь стартёров.
Ковальчук воевал с водой лично.
Он придумал закрывать жалюзи брезентом на время движения по залитым участкам, снимая его на стоянках; придумал промазывать смотровые щели солидолом; придумал сушить обмотки стартёров на печках, и сушил их сам, и три из семи вернул в строй.
Он делал всё это без приказа и без отдыха, и Родин в конце января приказал ему спать шесть часов в сутки, и это был единственный приказ за войну, который Ковальчук выполнил не полностью.
Третье — потери от небоевых причин.
За январь батальон потерял в боях четверых. За тот же январь через санчасть прошло девятнадцать человек: воспаление лёгких, обморожения второй степени, фурункулёз, и один — с ревматизмом такой силы, что его отправили в тыл насовсем.
Родин к концу месяца перестал считать простуду небоевой потерей и стал писать в донесениях цифры вместе.
За это его один раз поправили из бригады, и он поправился в бумагах,но не поправил в голове.
***
Калинковичи и Мозырь взяли четырнадцатого января.
Батальон в этих городах не был: он работал южнее, на второстепенном направлении, и о взятии узнал по радио вечером.
Москва салютовала двадцатью залпами из двухсот двадцати четырёх орудий.
Слушали спокойно.
В батальоне к этому времени салюты воспринимались как сводка погоды — не потому, что перестали радоваться, а потому, что радость эта переместилась куда-то вглубь и наружу больше не выходила.
Вечером четырнадцатого Антипов пришёл к Родину со своей тетрадью.
Он вёл их теперь три: одну по роте, одну по боеприпасам и одну свою.
— Товарищ майор. Я тут посчитал.
— Что?
— За январь мы прошли двадцать шесть километров, — он сел. — В прошлом году, в июле-августе, мы шли по три километра в сутки.
— Полесье.
— Я понимаю, что Полесье. Я к другому, — Антипов открыл тетрадь. — Если считать по среднему за полгода, с августа, получается два и одна десятая километра в сутки. При таком темпе тысяча пятьдесят — это тысяча пятьсот суток.
Родин посмотрел на него.
— Четыре года, — сказал Антипов.
— Ты неправильно считаешь.
— Я считаю арифметически.
— Ты считаешь арифметически, а надо иначе, — Родин отодвинул карту. — Мы полгода шли через оборону, которую он готовил с осени. Он её больше готовить не будет — у него нет ни времени, ни людей. И темп будет рваный: месяц по восемьсот метров, а потом за две недели двести километров.
— Откуда вы знаете?
Родин помолчал.
Он знал это не из расчёта и не из опыта — его у него не было, потому что за всю войну он ни разу не видел настоящего прорыва в глубину. Он знал это по одному признаку, который заметил ещё осенью и который с тех пор только усилился.
Немец перестал контратаковать всерьёз.
До Гомеля он огрызался постоянно, ходил во фланг, выбивал темп. С декабря контратаки стали редкими, мелкими и осторожными, и в них было видно главное: он их проводит не чтобы отбить, а чтобы оторваться.
Человек, который дерётся, чтобы оторваться, дерётся последний раз на этом рубеже.
— Знаю, и всё, — ответил он. — Считай, но не показывай никому, — добавил Родин и Антипов кивнул и ушел.
