Шевелиться я хочу. Как угодно, через боль, лишь бы никто не выносил из-под меня горшок. Справлюсь.
Опираясь на один локоть, беру кружку во вторую руку. Пробую. Это какой-то травяной отвар. Гадость редкостная, но на вкус все равно терпимее, чем на запах.
— До дна пей! Ну же! Живо! — безжалостно велит Сова, когда я начинаю давиться и прекращаю пить. Надеюсь, она не решила применить уринотерапию — на вкус похоже.
Допиваю и с облегчением падаю обратно на подушку. Голова начинает «плыть».
— Что это... было? — выдыхаю, понимая, что очертания предметов перед глазами становятся все менее четкими. Вот и у Совы нос потек куда-то набок, глаза удлинились.
— Травка. Хорошая, — отрезает та с видом профессионала. Профессионала с носом набекрень и глазами до подбородка. В довершение весь ее облик начинает сначала мерцать, а затем подергивается дымкой.
Нет, точно не уринотерапия.
Видимо, по моему лицу становится заметно действие чудо-травки, потому что Сова шаркает к двери и кричит уже в коридор:
— Рисовка! Ты где?! Скорее неси судно, пока она опять не отключилась!
А меня уже качает, словно на волнах. И матрас кажется мягче, и воздух еще горячее.
Жарко.
Горю.
...Я вся горю. Сгораю, но пламя не снаружи — оно внутри меня.
Пуговицы рвутся и, словно горошины, падают и катятся по полу. Мне плевать, я смеюсь.
Горячо: горячие губы и руки. Мне кажется, они везде на моей не менее разгоряченной коже.
Прижимаюсь сильнее, обхватываю руками чью-то шею. Перехватываю губы, жадно целую. Мне отвечают. Пожар внутри меня усиливается.
Провожу ладонью по чужим волосам. Они мягкие, струятся между пальцев.
Я снова смеюсь. В моей крови алкоголь. Много алкоголя. Он дурманит и толкает делать то, на что я не решилась бы в трезвом уме. Не здесь, не с этим человеком. С ним — не решилась бы.
Моя ладонь спускается вниз. По рельефной груди, но твердым мышцам живота — вниз...
И тут в мозгу что-то щелкает. Рука замирает.
— Янтарная, — горячий шепот в самое ухо, — если ты сейчас остановишься, я за себя не отвечаю.
А я не хочу останавливаться, и чтобы он останавливался — не хочу. Сейчас все условности кажутся лишь бутафорией, а настоящее — вот оно, в данный момент, между нами.
— Ник, мы друзья, — шепчу не потому, что хочу прекратить, а потому, что мне нужно услышать возражение, чтобы не сомневаться.
— К черту такую дружбу.
Горячие губы накрывают мою грудь, и я больше не думаю, выгибаюсь навстречу...
Сердце набатом грохочет в груди. Я мокрая от пота с головы до ног, волосы — хоть выжимай.
— Гагара, Гагара... — Кто-то трясет меня за плечо. — Гагара, очнись. Ты кричала.
Мне хочется завыть от досады. Может быть, я и кричала, но точно не от ужаса.
Поворачиваю голову: Олуша. Стоит рядом с кроватью и смотрит на меня огромными глазами. В руках — кружка с еще одной порцией дурно пахнущей гадости, которая отправила меня в небытие на... на сколько?
— Сколько прошло? — хриплю.
— С момента наказания? — растерянно переспрашивает девушка. Пожимает плечиком. — Оно было вчера утром. Сейчас вечер следующего дня.
Значит, меня вырубило на целые сутки. Хороша травка.
Отворачиваюсь от гостьи и сосредотачиваюсь на своих ощущениях. Повожу плечами, проверяя спину, — немного больно, но встать, думаю, смогу.
— Ты что? — пугается Олуша, когда я сажусь на кровати. — Сова до завтра не велела.
Вчера Сова не велела до сегодня. Так что подчиняюсь первому приказу.
— В туалет проводишь? — спрашиваю, игнорируя возмущение.
— А-а? — Та приподнимает кружку, которую все еще держит в руках, и смотрит на нее с каким-то беспомощным выражением на лице.
Боже, как эта девчонка попала на Пандору? Я могу представить убийцей себя, Кайру, Сову и других, но Олушу — не получается, как ни старайся. Сколько ей? Даже сейчас лет двадцать пять, не больше. А она здесь дольше меня. Что же она успела натворить в свои двадцать? Что-то настолько ужасное, что заслужила Птицеферму...
— На стол поставь, — отмахиваюсь и спускаю ноги на пол. Ищу глазами одежду. — Сарафан подай, пожалуйста, — прошу. Вижу его на стуле, там же, где и грязное после падения с крыши платье.
Сарафан тоже грязный, еще и в крови на спине, но выбирать не приходится. Как только оклемаюсь, река, чтобы постирать вещи, станет первым пунктом моего маршрута.
А еще жутко хочется помыться, все тело чешется.
— Держи. — Олуша слушается, протягивает одежду, и я вижу огромный черно-синий синяк на ее предплечье. Мне даже кажется, что могу различить в его форме отпечатки крупных мужских пальцев.
— Это Момот?
Успеваю заметить, как девушка бледнеет, прежде чем успевает закрыться длинными волосами и отвернуться.
— Не важно, — тоненько пищит, снова напоминая мне испуганную мышь.
Опускаю взгляд. У меня у самой такое же украшение на плече. Можно сказать, идентичное. В прямом смысле: те же пальцы, отпечаток которых остался на моей коже после дороги из камеры во двор.
Олуша всхлипывает, обнимает себя руками.
Поджимаю губы.
Мне хочется прямо сейчас встать и свернуть шею этому ублюдку, получающему наслаждение от чужой боли. Но я его не одолею, только не Момота. Я видела в воспоминаниях, что дралась с мужчиной, однако тот человек был втрое меньше. Момот размажет меня по стенке.
Должно быть, эти мысли красноречиво написаны на моем лице.
— Кулик сказал, что одолеет его на состязании. Вернет меня.
Еле подавляю в себе приступ истерического смеха — Олуша меня еще и успокаивает.
Кто одолеет Момота? Кулик, которому тот уже вывихнул руку? Он не победит Момота в поединке не то что с одной — с тремя руками. Это безнадежно.
— Он попытается, — шепчет девушка уже совсем тихо.
А я понимаю, что мне нечего ей сказать. Следовало бы кивнуть и согласиться, мол, верю в ее парня. Но не верю. Единственный способ избавиться от Момота — это подкараулить его, как кто-то Чижа, и напасть со спины, чтобы тот не успел среагировать.
А еще Олуша сама могла бы. Ночью, пока он спит. Но она этого не сделает...
— Проводи меня на улицу, пожалуйста, — повторяю свою просьбу. Встаю сама, но меня пошатывает, и еле успеваю схватиться за край стола, чтобы не упасть.
Олуша подхватывает меня под локоть. Только морщусь, когда ее тонкие холодные пальцы касаются синяка на плече.
— Гагара, ты должна знать, что я... — тихо тараторит девушка, пока мы идем к двери. — Я должна была сказать, что мы... что я...
— Не надо, — прошу.
Не хочу слышать извинений. Мне повезло, и нет смысла ворошить прошлое.
Почему вмешался Пересмешник — другой вопрос. Вот его оставлять без ответа не хочу.
* * *
По возвращении Олуша меняет перевязку на моей спине и таки впихивает в руки кружку с уже окончательно остывшим отваром. Надо признать, холодный, он чуть менее отвратительный.
— Что... она... туда... кладет? — спрашиваю, закашлявшись.
Но Олуша только пожимает плечами — Сова не из тех, кто делится своими секретами. Благодаря чему и жива до сих пор.
Допиваю содержимое тары до дна и снова укладываюсь на живот, подмяв под себя подушку. Из чего бы Сова ни варила лекарство, в нем явно что-то психотропное — у меня мгновенно начинает плыть перед глазами. Хорошо, что не стала пить перед выходом из комнаты — не дошла бы.
На самом деле отвар и правда чудодейственный, потому что после него пропадает и жажда, и голод.
— Я пойду, — шепчет Олуша, кажется уже не рассчитывая на мою реакцию, и тихонько крадется к двери.
— Погоди, — прошу, и она послушно возвращается. — Олуша, ты когда-нибудь думала, кем была раньше? — Не стоило бы спрашивать, но отвар развязывает мне язык, несмотря на то что глаза начинают слипаться. — За что попала сюда.
Девушка смотрит на меня как на умалишенную. Верно, тема воспоминаний на Пандоре не приветствуется.
— Слайтекс стирает все следы, — отвечает осторожно. Должно быть, так разговаривают с душевнобольными, которых не хотят расстраивать.
Слайтекс — препарат, которым нас лишают памяти. Говорят, все зависит от дозировки: можно стереть последние пару дней, а можно всю жизнь. Чудесное средство, не имеющее побочных эффектов. Им лечат жертв насилия, используют в психотерапии, избавляя людей от детских травм и фобий, появившихся вследствие несчастных случаев. Доживи создатель слайтекса до наших дней, он бы здорово удивился, какое применение его изобретению нашли Тюремщики Пандоры. Ирония судьбы: создавая лекарство, изобрел орудие пытки.
— А ты что, что-то помнишь? — пугается Олуша моего затянувшегося молчания.
О да, я помню Ника.
— Нет, — отвечаю, чувствуя, что сознание стремительно уплывает, — конечно нет. — Не хочу отключаться, пытаюсь удержаться. Ощущение — будто держусь на поверхности воды: чуть зазеваюсь — пойду ко дну. — Но я не о слайтексе.
— Думаю, я вряд ли была хорошим человеком.
— Почему?
— Я слишком многим желаю здесь смерти, — практически скороговоркой произносит Олуша и бежит к двери, будто боится, что я брошусь за ней.
— Подожди! — приподнимаюсь на руках, но перед глазами плывет еще сильнее, и я снова падаю в подушку лицом. Чертов отвар.
Уже на границе сна и реальности слышу быстрые возвращающиеся шаги. Что-то бормочу, но уже сама не различаю собственных слов.
А потом проваливаюсь в темноту.
Мне кажется, еще слышу чей-то скрипучий голос, бормочущий ругательства, но уже не могу понять, кому он принадлежит.
* * *
Покидаю комнату с первыми лучами рассвета. Все тело зудит, и я больше не могу находиться в постели.
Сгребаю в узел грязное белье с кровати, туда же засовываю перепачканное платье, а на себя напяливаю сарафан и бреду к реке — никто за меня не постирает.
Голова кружится, и немного поташнивает. Но желудок пуст, и это к лучшему.
Барак спит, и я беспрепятственно выхожу на улицу. Только здесь вдыхаю полной грудью. Прохладно, и кожа тут же покрывается мурашками, но все равно снаружи дышится гораздо легче.
Возвращаюсь не раньше чем через час. Развешиваю мокрое постельное белье и одежду во дворе на веревке. Сама остаюсь в мокром сарафане — высохнет на мне — других летних вещей у меня все равно нет.
С удовлетворением отмечаю, что движения даются почти безболезненно — даже руки могу поднять к веревкам. Надо будет поблагодарить Сову, не знаю, правда, станет ли та слушать мои благодарности — она это не любит.
В бараке тихо: все еще спят, только на кухне слышится шевеление. Пройти мимо?
Лучше бы я так и сделала, но отчего-то все равно заглядываю внутрь. В моей голове все перепуталось, и не могу вспомнить, чья сегодня смена готовить.
Оказывается, моя. Потому как на кухне обнаруживается Сова — обычно мы работаем с ней в паре.
— Явилась красавица, — зло бросает женщина через плечо, заметив, кто заглянул в помещение. Замираю как вкопанная, не понимая причины агрессии. — Чего встала?
Сова подхватывает клюку, до этого прислоненную к стулу, и делает ко мне два широких шага, замахивается тряпкой, которую все еще держит в руке. Думаю, ударит, но женщина швыряет старое полотенце на стол и только мечет глазами молнии.
— Идиотка, — припечатывает и отходит.
