Читать «Сахарная империя. Право сильного» — Юлия Арниева онлайн
Страница 11 из 29
— Садись.
— Лучше постою, миледи. В таком виде мне не следует садиться на вашу мебель.
— Хорошо. Рассказывай.
— Начну с дурного. — Он провел ладонью по щетине. — Лакея я нашел, только слишком поздно. Вчера утром его подняли из реки ниже Блэкфрайарс. Следов насилия коронер не обнаружил. Решили, что был пьян, оступился в темноте и свалился в воду. Звали его Том Уэлч.
Я кивнула. Форд оказался точен, как аптекарские весы, и от этой точности легче не становилось.
— Дальше.
— В клубе Уэлч не прослужил и двух месяцев. Его взяли с рекомендацией от прежнего хозяина, какого-то джентльмена из Стаффордшира. Имя я записал, только думаю, искать этого джентльмена бесполезно: письмо существует, а его самого, похоже, нет. Управляющий рекомендацию проверять не стал. Перед сезоном им требовались люди.
— Что еще?
— Есть там судомойка, Полли. Девица разговорчивая, а со мной почему-то разговорилась особенно охотно. — Дик довольно ухмыльнулся и тут же снова посерьезнел. — Она клянется, что за два дня до того вечера видела Уэлча на заднем дворе с Григгсом. Стояли у поленницы, говорили тихо. Потом Григгс что-то ему передал, а Уэлч сразу спрятал в карман.
— Кто такой Григгс?
— Клубный кучер. Человек полезный. Возит членов клуба, а заодно оказывает услуги, о которых в книгах не записывают. Провести женщину через заднюю дверь, доставить записку, отвезти домой джентльмена, который выпил больше, чем следовало. Язык держать умеет, потому его и ценят. К нему самому я пока не подходил, — добавил Дик, прежде чем я успела спросить. — Если он замешан, лучше, чтобы не знал о нашем интересе. За ним теперь смотрят.
— Правильно.
— И еще одно. — Дик помолчал. — Я выяснил, кого Григгс возил в тот вечер. Карету он подавал только однажды — графу Финдли. Тот уехал сразу после игры, довольно рано, еще до того, как его сиятельству стало дурно. Полли говорит, милорд торопился.
Я придвинула к себе лежавший поверх писем лист и записала имя: Финдли. Подумав, рядом приписала: Григгс.
— Про Уэлча больше ничего?
— Есть одна вещь, миледи. За неделю до смерти он расплатился со всеми долгами среди прислуги и заказал себе новые сапоги. У сапожника, а не готовые. Для лакея недешевая покупка.
— Значит, деньги у него появились недавно.
— Похоже на то, миледи.
— Хорошо, Дик. Ступай отсыпаться. И о Финдли никому ни слова. Даже Норту.
— Разумеется, миледи, — ответил Дик и вышел, а я до вечера пыталась заниматься делами.
Написала Коку три абзаца о свекле, перечитала, обнаружила, что дважды вместо «поля» вывела «Финдли», и отложила перо. Цифры из Саутуорка складываться отказывались: дважды я получала разный итог по одной и той же ведомости и оба раза неверный. В третьем часу заглянула Мэри с отчетом о новой партии соли, посмотрела на меня, на исчерканный лист, на перо, брошенное поперек чернильницы, и, ни о чем не спросив, унесла ведомость с собой. К пяти часам я сдалась и спустилась в библиотеку, где Артур раскладывал пасьянс, объявленный доктором Линчем занятием, безопасным для рассудка и сердца.
Он выслушал меня, не перебивая и не поднимая головы от карт. Только руки его двигались все медленнее, а на середине рассказа остановились вовсе.
— Григгс, — проговорил он наконец. — Я знаю Григгса. Он как-то возил меня... прошлой осенью с подагрой, как хрустальную вазу, ни одной выбоины не задел. — Артур собрал карты в колоду, ровно, угол к углу. — А Финдли здесь при чем? Финдли был членом клуба еще до того, как этот стюард поступил на службу. Ему легче было бы отравить меня собственной рукой, чем шептаться с лакеями, для этого он слишком спесив. И зачем? Мы тридцать лет играем в вист, больше нас ничто не связывает.
— Тридцать лет, — повторила я. — Артур, вы сами говорили мне в ту ночь: тридцать лет он обыгрывал вас. При трех правительствах и ни разу не проиграл.
— И что же?
— А то, что я весь день спрашиваю себя: почему он проиграл именно в тот день?
Артур поднял на меня глаза. Несколько мгновений он смотрел так, словно я заговорила на языке, который он знал когда-то и теперь с трудом вспоминал, а потом лицо его начало меняться.
— Пять взяток подряд, — произнес он совсем тихо. — Я взял у Финдли пять взяток подряд. Я, который сроду у него двух кряду не брал. И он положил карты, встал и сказал на всю комнату: «Хавершем, вы сжульничали». Громко, чтобы слышали все. — Он усмехнулся одними губами, и страшнее этой усмешки я у него еще не видела. — Весь клуб узнал, что у старого Хавершема примечательный день. По такому случаю не грех и поднести от заведения. Повод, Катрин. Они заранее позаботились о том, чтобы у меня был повод его принять.
Он замолчал. В библиотеке стало слышно, как тикают часы на каминной полке.
— Меня купили не деньгами, — сказал Артур в пустоту. — Меня купили радостью. Тридцать лет я мечтал обыграть этого желчного шотландца, и они это знали. Дешево же я обхожусь.
— Артур...
— Не утешайте меня, Катрин, я зол, и злость мне сейчас полезнее утешений. — Он побарабанил пальцами по колоде. — Финдли. Подумать только. А ведь если рассудить, ничего удивительного: играет он широко, а живет еще шире. Имение в Пертшире заложено еще при покойном короле, его векселя переходят от одного кредитора к другому, и всякий раз находится добрая душа, готовая их выкупить. Я полагал, из почтения к седой голове. Выходит, кто-то приобрел не векселя. Кто-то приобрел самого Финдли, вместе с долгами и спесью.
— И этот кто-то знал про ваши тридцать лет.
— Про них знал весь клуб. Это не тайна, это анекдот. — Артур отложил колоду. — Тайна в другом: кому Финдли задолжал столько, что согласился разыграть комедию, за которую можно угодить на виселицу.
— Полагаю, что… — не договорила я, дверь распахнулась без стука, и в библиотеку влетел Эдмунд, а за ним, отставая на два шага и уже открыв рот для извинений, Пегги.
— Сэр! Миледи! Его привезли!
— Кого, сэр? — осведомился Артур, и голос его переменился так быстро, что я едва успела это заметить.
— Барометр! Настоящий, в ящике, с медной шкалой, как у сэра Уильяма, только новый. Мистер Эймс говорит, его нельзя трогать, пока не повесят, а вешать некому, потому что Норта нет дома, а Питерс сказал, что он камердинер, а не плотник.
— Питерс прав. Камердинер, который берется за молоток, кончает тем, что гладит сюртуки гвоздями. — Артур поднялся, опираясь на трость. — Ведите, сэр. Посмотрим на ваше приобретение.
Он вышел вслед за внуком, не оглянувшись на меня, и я осталась в библиотеке одна, с колодой карт на столе и тиканьем часов. Через минуту снизу донесся голос Эдмунда, объясняющего деду, куда движется стрелка перед дождем, и ворчание Артура о том, что в этом доме все знают погоду лучше него…
Вернулся Артур через четверть часа, сел в прежнее кресло и некоторое время молчал.
— Стрелка стоит на «переменно», — сообщил он наконец. — Эдмунд объявил, что это означает дождь, ветер, снег и хорошую погоду в любом порядке, и мистер Эймс не нашел, что возразить. — Он посмотрел на меня и, усмехнувшись, добавил, — договаривайте, Катрин… я вижу, вы уже приняли решение и ждете случая его объявить.
— Хм... я хочу увезти вас в Норфолк. Вас и Эдмунда. Здесь я не могу закрыть ни одну дверь так, чтобы быть в ней уверенной: клуб, гости, посыльные, чужая прислуга. Дела в Лондоне я закончу за неделю.
Я приготовилась к спору. Артур спорить любил и считал это занятие полезным для кровообращения, а уж предложение оставить Лондон в разгар сезона обещало не меньше часа препирательств.
— Хорошо, — сказал он.
— Что?
— Я сказал: хорошо, Катрин. Едем. — Он посмотрел на мое лицо и хмыкнул. — Вы разочарованы. Приготовили целую речь, а я не дал вам случая ее произнести. Утешьтесь: если я соглашаюсь с женщиной с первого слова, значит, дело действительно скверно.
— Что ж, я постараюсь решить все срочные дела как можно скорее, — с улыбкой ответила я, выходя из библиотеки.
Неделя была небольшим сроком. Требовалось распорядиться делами в Саутуорке, встретиться с леди Уилкс, заехать к стекольщику, проверить новую партию банок и решить наконец вопрос с Эшвортом. Он хотел говорить со мной лично, и откладывать эту встречу до возвращения из Норфолка я не собиралась.
Перед ужином у себя в покоях я придвинула бумагу и написала ему. Всего три строки: «Обстоятельства вынуждают меня вскоре покинуть Лондон; если ваше намерение обсудить известное дело лично остается в силе, я готова встретиться с вами до отъезда».
Дик еще отсыпался, записку повез Норт. Ответ он привез в тот же вечер, и по одному этому можно было судить, что писавший не заставил посыльного ждать: «Лорд Эшворт благодарит ее сиятельство за записку и просит оказать ему честь завтра в одиннадцать утра прогулкой по Гайд-парку; у ворот со стороны Пикадилли будет ожидать человек, который проводит ее».
— Быстро, — заметил Артур, которому я показала записку за ужином.
— Сегодня все сговорились сообщать мне очевидное.
— Это не очевидное, Катрин. Это наблюдение. Человек, который отвечает даме в тот же час, либо влюблен, либо держал ответ готовым с утра. — Артур вернул мне листок. — В первое мне верить неприлично, во второе — неприятно. Поезжайте и выясните, что именно заставило его так торопиться.
Об отъезде Эдмунду сказали за тем же ужином, и известие это он принял так, как принимают только в четыре года: сперва замер с ложкой над тарелкой, будто проверяя, не шутка ли, потом спросил, заберем ли с собой барометр, потом вспомнил про Уильяма и полпряника, который к тому времени, надо полагать, окончательно превратился в карманную труху, и лишь после этого спросил про Бесси: не наколола ли она снова копыто и ждет ли его. Пегги увела его наверх совершенно счастливого, а мистер Эймс, встретивший их на лестнице, счел нужным напомнить о правилах поведения за столом, и был выслушан с сияющей покорностью, из которой ясно следовало, что ни одно слово не задержалось.
— Вот видите, — сказал Артур, глядя ему вслед. — А вы еще боялись, что я стану спорить.
Закончив ужин, мы по обыкновению перешли в библиотеку и сыграли партию в пикет. Артур снова выиграл, чему был явно рад, хотя и уверял, что успел достаточно изучить мою игру, чтобы иной исход скорее его встревожил. Я потребовала реванша, получила его и проиграла вторично, после чего сочла вечер достаточно испорченным и поднялась к себе. Джейн помогла мне раздеться, убрала волосы, оставила на столе бокал с ячменным отваром и вышла. Едва дверь закрылась с тихим щелчком, я легла в постель и на удивление быстро уснула.
Утром я поднялась раньше обычного. К девяти список всего, что требовалось сделать до отъезда, был уже готов. Финч явился точно в назначенный час. Он выслушал меня, не садясь, делая пометки на полях собственного блокнота, и лицо его вытягивалось с каждым пунктом.
— Отъезд через неделю, миледи?
— Через неделю. Договор с Адмиралтейством на следующую поставку подписать до отъезда; если интендантство станет тянуть, напомните им, что мир не отменил жалованья матросам и они по-прежнему желают есть. Письмо мистеру Мюррею в Лидс отправить сегодня же, с предложением взглянуть на землю у Тетфорда, расходы на переезд мы берем на себя.
— Будет исполнено.
— И еще одно, — сказала я, когда он уже убирал блокнот. — Мне нужно знать, у кого на руках векселя графа Финдли. Не сумма, а имена. Кто скупал их в последние два года и через какие банкирские дома.
— Могу я спросить, миледи, в какой связи...
— Не можете, мистер Финч. Пока не можете. И прошу вас: тихо. Тише, чем вы разузнавали про Ярмута.
— Тише я не умею, миледи, — сказал Финч с достоинством. — Но постараюсь сделать так, чтобы никто не заметил.
Финч собрал бумаги, убрал их в папку и вскоре ушел, унося с собой добрую половину дел, которые я надеялась закончить до отъезда. Мне оставалось переодеться для прогулки, и без четверти одиннадцать, когда Норт подал карету, я уже спускалась по лестнице.
Утро выдалось ясное, с легким ветром; солнце уже подсушило мостовую и Лондон впервые за несколько дней выглядел вполне радушным городом. В одиннадцатом часу Гайд-парк был еще почти пуст: модная публика появлялась значительно позже, а теперь по аллеям попадались лишь несколько всадников да няньки с детьми. У ворот меня встретил неприметно одетый человек, поклонился и, не представившись, повел вдоль ограды по боковой дорожке. Норт держался шагах в десяти позади, и мне не требовалось оборачиваться, чтобы знать, насколько мало ему нравится и сам провожатый, и выбранное место для встречи.
Лорд Эшворт ждал у старого вяза, уже спешившись. Поодаль грум держал под уздцы серую лошадь без особых примет, какую я скорее ожидала увидеть под небогатым сельским джентльменом, чем под человеком, способным за несколько месяцев скупить половину прибрежных участков Саутуорка. Сам Эшворт и здесь выглядел так же сдержанно, как при дворе: темное сукно, светлый жилет, никаких украшений, кроме часов.
— Миледи. — Он поклонился. — Благодарю, что приехали. И прошу простить меня за выбранное место. После нескольких недель в лондонских гостиных я обнаружил, что начинаю особенно ценить места, где можно разговаривать, не опасаясь, что сказанное к вечеру вернется в трех разных изложениях.
— У парков тоже есть уши, лорд Эшворт.
— Безусловно. — Он едва заметно улыбнулся. — Но здесь, по крайней мере, проще выбирать, какие из них окажутся достаточно близко.
Сказано это было легко, однако взгляд его на мгновение скользнул куда-то мне за плечо, и я поняла, что человек у ворот появился не только для того, чтобы проводить меня.
Мы пошли по аллее. Под ногами тихо поскрипывал гравий, ветер шевелил еще редкую листву над головой, где-то далеко засмеялся ребенок, и с полминуты Вэнс молчал, словно решал, насколько далеко намерен зайти в разговоре, ради которого сам же настоял на личной встрече.
— Полагаю, начать следует с дела, которое уже несколько месяцев занимает наших поверенных, — произнес он наконец. — Я отзываю свое предложение о покупке вашего здания в Саутуорке.
Признаться, такого начала я не ожидала.
— Мистер Кросс потратил на переписку с мистером Финчем немало времени.
— К счастью, я плачу мистеру Кроссу именно за то, чтобы он тратил свое время на мои дела, — отозвался Вэнс. — Думаю, он перенесет разочарование. Что касается вас, то здесь я действительно обязан объяснением.
— Слушаю.
Он несколько шагов прошел молча, глядя вперед.
— Три месяца назад я был уверен, что хочу купить у вас здание. Хорошее место, удобный выход к реке, достаточно земли для расширения. Все выглядело вполне разумно, пока я не дал себе труд узнать, что именно происходит внутри этих стен.
— И обнаружили что-то, что заставило вас переменить мнение?
— Скорее понял, что начал не с того конца. — Он посмотрел на меня искоса. — Мне казалось, что ценность представляет само место. Теперь я знаю, что ошибался.
— И в чем же, по-вашему, заключается его ценность?
— Не в кирпиче и не в причальной стенке.
Я подождала, но продолжать он не спешил.
— Лорд Эшворт, если вы намерены заставить меня вытягивать из вас по слову, прогулка получится значительно длиннее, чем я рассчитывала.
Уголок его рта дрогнул.
— Простите. Я всего лишь пытался сказать это достаточно осторожно. Мне не нужно ваше здание, миледи. Мне нужно, чтобы то, что вы в нем делаете, продолжало работать. Причем не только для Адмиралтейства.
— Вот теперь мы наконец добрались до дела.
— Я надеялся, что рано или поздно доберемся.
— Для чего вам нужна продукция моей мануфактуры?
Он не сразу ответил. Навстречу нам прошла нянька с двумя девочками в одинаковых капорах, и Вэнс подождал, пока они отойдут достаточно далеко.
— Прошлым летом мне пришлось ехать в Шотландию по делам, не заслуживающим даже пересказа, — сказал он. — Закладные, земля, несколько людей, каждый из которых был совершенно убежден, что его имение стоит втрое дороже, чем готов предложить любой человек в здравом уме. Один из них знал о моем интересе к механике и, вероятно, решил, что таким способом сумеет сделать наше знакомство менее тягостным. Он отвез меня к каналу между Фортом и Клайдом.
— И что вы там увидели?
Вэнс на несколько мгновений замолчал, и впервые за все время нашего знакомства мне показалось, что он не подбирает заранее форму ответа.
— Лодку, — сказал он. — Небольшую, неуклюжую, дымную настолько, что лошади на берегу шарахались от нее в сторону, а люди, кажется, еще не решили, следует ли восхищаться или смеяться. В ней стояла паровая машина. Не такая, разумеется, как на шахтах, но достаточно похожая, чтобы понять принцип. Машина вращала два колеса, они толкали воду, а лодка шла вперед.
— Без парусов?
— Без парусов.
Теперь в его голосе действительно появилось что-то новое. Не восторг — он слишком хорошо владел собой для восторга, — но та редкая оживленность, которую я уже видела у людей, внезапно перестававших говорить о том, что выгодно, и начинавших говорить о том, что им по-настоящему интересно.
— Все вокруг смотрели на эту лодку и видели машину, которая может заменить лошадей на бечеве, — продолжил он. — Я подумал о другом. О судне, которому не приходится неделями ждать подходящего ветра. О грузе из Вест-Индии, который приходит в Лондон тогда, когда его ждут, а не тогда, когда море соблаговолит его пропустить. О гавани, куда можно войти не после полудня маневров, а тогда, когда это нужно капитану.