Лилия Орланд "Две усадьбы и одна попаданка"

Две усадьбы и одна попаданка
Лилия Орланд

Я – современная девушка в теле юной барышни XIX века. Все рады, что Софья очнулась после падения с лошади, а я боюсь выдать себя.

Но главная опасность – он. Мрачный сосед из усадьбы за озером. Говорят, он скрывает тёмное прошлое. Говорят, к нему лучше не подходить.

Но почему тогда его взгляд заставляет меня забыть о желании вернуться домой?

Лилия Орланд

Две усадьбы и одна попаданка

Глава 1

– Барышня проснулася! Проснулася барышня! – голоса двоились, продолжаясь гулом в голове.

В глазах плясали размытые фигуры, окружённые светящимися линиями. Будто солнечные зайчики. Я пару раз моргнула, чтобы зрение прояснилось, но ничего не вышло. Фигуры исчезли.

К тому же вместо палаты интенсивной терапии, где я должна была очнуться после операции, мне мерещилась незнакомая комната. Причём, старинная. Я такой никогда не видела, разве что мельком в историческом фильме, который сразу же и переключала, потому что любила детективы с боевиками.

А тут покрывало с вышитыми цветочками, занавески с оборками лентами завязаны, скатерть с кистями до пола. На ножках стульев – звериные морды, зеркало в тяжёлой раме. В общем, больше похоже на музей, чем на жилую комнату.

Только одно здесь не вписывалось в экспозицию – я.

По неизвестной мне причине я лежала на высокой кровати под тем самым вышитым покрывалом.

О голосах вспомнила, лишь когда они снова зазвучали. Уже за дверью. Тот, высокий женский, что кричал про барышню, и второй – пониже, похожий на мужской. Слов я не разобрала, но говорили взволнованно.

Может, это музейные смотрители? Возмущаются, что я забралась на экспонат.

Дверь, скрипнув, приоткрылась, и я напряглась. Как объяснить своё пробуждение под покрывалом с цветочками, не имела понятия. Однако нужно что-то срочно придумать, не хватало ещё, чтобы полицию вызвали.

В комнату заглянул седовласый мужчина с округлым лицом и добрыми глазами. Увидев, что я на него смотрю, он зашёл внутрь.

– Софьюшка, доченька, живая, – лицо мужчины искривилось, словно он собирался заплакать.

Я заметила, что незнакомец одет тоже по-старинному, под стать комнате. Светлый камзол или сюртук (признаюсь, не сильна в исторической моде), жилет в тон на больших круглых пуговицах. У рубашки смешной воротник, и рукава расклешённые достают до середины пальцев. Ещё и штанишки короткие, чуть ниже колена, а из-под них чулки торчат белые.

Как он в такой одежде что-то делает?

Хотя если это сотрудник музея, его работа – развлекать посетителей. Когда домой идёт, в нормальное переодевается.

Да и на голове у него наверняка парик, а бакенбарды с усами – приклеенные.

– Софьюшка, скажи хоть словечко отцу своему, – умолял актёр, – уж полгода голосочка твоего не слышал.

Похоже, это какая-то театральная постановка. И я в главной роли. А может, это сон? Говорят, некоторым под наркозом снится всякое.

Это было самое логичное объяснение, которое разом объясняло все нелогичности. И раз это сон, можно не бояться полиции и смело подыграть актёру.

Только что ему сказать? Я разомкнула губы и поняла, что они пересохли.

– Пить, – попросила я.

Если б не сама произнесла, ни за что не сумела бы разобрать это слово. Потому что изо рта у меня вырвался звук, похожий на хриплое воронье карканье. Пить и правда хотелось ужасно. Так, словно бы полгода во рту ни капли воды не было.

– Феклуша! Неси воды! Да не холодной! – закричал актёр, а сам присел на край постели.

При этом смотрел на меня так, будто и правда дочь его родная, которую шесть месяцев не видел. Вот умеют же некоторые играть настолько правдоподобно. А я вообще лишена актёрского таланта. По моему лицу сразу всё понятно, даже если не особо желаю делиться эмоциями.

В комнату забежала остроносая девушка с длинной косой и большими, широко распахнутыми глазами, из-за чего у неё было наивное, даже слегка глуповатое выражение лица. Одета тоже под старину – длинный сарафан поверх рубахи. Ткани в натуральных цветах, и вышивка чудесная – красные петухи или собаки, я сходу не разобрала.

Феклуша принесла деревянный ковш, наполненный водой. Протянула мне.

– Дура ты, Фёкла, – осадил её мужчина, которого мысленно я начала называть «папенькой», ну как он меня доченькой, – ты чего барышне в лицо ковшиком суёшь? Не себе, чай!

– Ой, простите, Осип Янрич, не сообразила маленько, больно торопилася, сейчас чашечку барышнину принесу.

Бухнула на столик ковш, так, что брызнуло в разные стороны. И умчалась.

– Вот егоза бестолковая, – вздохнул папенька.

– Ничего, я из ковшика попью, – просипела с трудом. Близость воды сделала жажду невыносимой.

– Как скажешь, Софьюшка, – папенька засуетился. – Вот, на, попей, голубушка.

Поднёс воду почти к самому лицу, мне оставалось только приподняться и протянуть руку. Однако я не смогла этого сделать. Ни руки, ни ноги, ни всё остальное у меня не шевелилось. Я что, парализована?

От страха задышала часто, захныкала.

– Что такое, Софьюшка, где болит? – забеспокоился Осип Янрич. Кажется, так его называла девушка? Какое странное имя.

В комнату влетела Фёкла с изящной чашечкой.

– Вот, барин, – она улыбнулась, не подозревая, что ситуация снова переменилась.

– Феклушка, бестолочь, куда ты суёшь свою чашку! – отмахнулся папенька. – За лекарем послали?

– Ой, не знаю, Осип Январич, – большие глаза распахнулись ещё шире.

– Так что ж ты стоишь тут, дурында? Иди да узнай, а то и отправь Антипку. Скажи, барин велел воронка седлать, да пускай мчится во весь опор.

Феклуша быстро присела и снова убежала, топая пятками по доскам пола.

– Ничего, Софьюшка, сейчас Михайло Кузьмич приедет, поможет тебе. На, попей пока.

Осип Январич (как Фёкла в этот раз произнесла его имя) зачерпнул чашечкой воды и, приподняв мне голову, поднёс к самым губам. Я сделала глоток, другой и закашлялась.

– Ну всё-всё, – папенька отпустил мою голову, и она бессильно упала обратно на подушку.

Я закрыла глаза, пытаясь справиться со страхом. Неужели меня парализовало после операции?

Или ещё хуже – я впала в кому. Потому и проснулась в старинной комнате среди странно одетых незнакомцев.

До приезда доктора папенька сидел со мной, гладил по руке, убеждал, что всё будет хорошо. А потом уснул в кресле.

Сейчас бы потихоньку убраться отсюда, но тело мне по-прежнему не принадлежало. Только глаза двигались, и я снова и снова обегала взглядом комнату, рассмотрев все детали, доступные из моего положения.

Доктор приехал часа через два. Я успела вдоволь напаниковаться, а папенька – выспаться.

– Осип Януарьевич, слышал, у вас радостная весть, – в комнату вошёл крупный мужчина, одетый в такие же короткие штанишки и сюртук, только тёмного цвета.

На толстяке старинная одежда смотрелась ещё более нелепо, чем на папеньке. Зато отчество его наконец узнала. Януарий – интересное имя. Никогда прежде не слышала.

– Михайло Кузьмич, как хорошо, что вы приехали! – папенька вскочил из кресла, бросился к доктору, чтобы схватить за руку и потащить к постели. То есть ко мне. – Софьюшка-то моя проснулась, а встать не может, даже ручку поднять. Смотрит только глазками своими, вон.

Осип Януарьевич всхлипнул. Но я глядела на доктора, который поставил чемоданчик и подсел ко мне. Проверил зрачки, сосчитал пульс. Посгибал руку, сначала запястье, затем локоть и плечо. Подержал на весу – и отпустил.

Долю секунды мне казалось, что вот оно, свершилось! А потом рука безвольно упала на одеяло.

– Что со мной? – сипло спросила я, чувствуя, как по щекам стекают предательские слёзы.

– Ну-ну, не плачьте, голубушка, Софья Осиповна, – доктор накрыл мою ладонь и слегка похлопал по ней. – Поставим мы вас на ноги. Будете снова бегать и верхом кататься…

– Ни за что! – перебил его папенька. – Больше никакой верховой езды! Или вы смерти моей хотите, Михайло Кузьмич?

– Прощения прошу, запамятовал, что Софья Осиповна с лошадки своей упала. Да, батюшка ваш прав, не след вам теперь верхом кататься, для того дрожки есть.

Всю эту тарабарщину про дрожки и лошадок я пропустила мимо ушей. Выделила главное.

– Я буду ходить?

– Разумеется, Софья Осиповна. Мускулы ваши, пока вы спали, пребывали в ненадобности, вот и забыли, как ручки ваши и ножки держать. Мы им напомним, они снова силою нальются.

– Это как? – папенька нависал над нами, стараясь не пропустить ни слова, ни движения.

– А вот так, – доктор опять взял мою руку, начал сгибать и разгибать. Велел: – Теперь упирайтесь, Софья Осиповна, в ладонь мою.

Я сделала, как он сказал, и почувствовала слабый отклик в руке.

– Кажется, что-то есть, – растерянно улыбнулась я, испытывая жгучую надежду, что всё-таки сумею встать с этой кровати.

– Вот видите, – доктор отреагировал ответной улыбкой, передавая её папеньке. – Надобно разминать все члены и делать ежедневные упражнения. Я научу вашу горничную, а сам буду приезжать, проверять.

– Вы уж, Михайло Кузьмич, подзадержитесь у нас на денёк-другой, я в долгу не останусь, – запереживал папенька.

– Разумеется, голубчик, – толстяк кивнул. – Как улучшения наметятся, так и уеду. А до тех пор сам буду наблюдать за Софьей Осиповной.

– Феклуша! – крикнул папенька.

Тотчас, будто ждала за дверью, заскочила девушка в сарафане.

– Иди, учи упражнения, что Михайло Кузьмич покажет. Потом сама барышне делать будешь.

– Ага, – охотно кивнула Фёкла и просочилась между папенькой и доктором, поближе ко мне.

Михайло Кузьмич принялся показывать движения на моей второй руке. Осип Януарьевич не отходил, мешался, загораживая горничной обзор и тяжело вздыхая.

– Переживаю я, Михайло Кузьмич, справится ли Феклуша с таким ответственным делом? Больно бестолковая девка она у нас.

– Ничего, тут дело нехитрое, требует регулярности и методичности. Да и я буду присматривать на первых порах. А ну-ка, Феклуша, повтори.

Она схватила мою руку и принялась усердно крутить в разные стороны. Только в отличие от аккуратных действий врача, нещадно дёргала, стараясь завершить поскорее.

– Больно! – возмутилась я, чувствуя, как в мышцы впиваются сотни тоненьких иголочек.

– С ручками покамест закончим, – остановил её Михайло Кузьмич, а затем обратился ко мне: – Мы с Осипом Януариевичем сейчас покинем вас, а Феклуша продолжит упражнения с ногами. И помедленнее, милая, ты ж не хочешь барышне ноги оторвать?