Лилия Орланд "Две усадьбы и одна попаданка"

– Не, – хмыкнула Фёкла, приняв его слова за шутку.

А я всё более убеждалась, что девушка – прекрасная актриса. Так непосредственно играть недалёкость – это надо уметь. Я едва не поверила, что Феклуша на самом деле глуповата.

Пока она разминала мои ноги, приходилось постоянно её тормозить.

– Медленнее, осторожнее, не дави так сильно, – сама того не заметив, я начала говорить больше одного-двух слов за раз. А когда Феклуша меня усадила и начала сгибать в разные стороны, я даже на неё покрикивала.

В общем, её помощь приносила немалую пользу. Но, когда она наконец оставила меня в покое, я чувствовала себя так, словно по мне несколько раз проехался асфальтоукладчик. Иголочки теперь кололи везде, даже в таких местах, о которых прежде я и не задумывалась.

Завершив экзекуцию, Феклуша сообщила с той же улыбкой:

– Сейчас покушать вам принесу, барышня. Анфиса бульончику ужо наварила.

– Погоди, – я не позволила ей умчаться по обыкновению, – помоги мне сесть сначала.

Горничная послушно усадила меня, подложив подушки, чтобы я не завалилась набок, и убежала. Я осталась одна.

В том, что мне приходится участвовать в странном спектакле, я уже сомневалась. Физические ощущения сложно подделать, к тому же так правдоподобно. Онемение конечностей, невозможность поднять голову.

Я же видела, что не связана, просто почти не чувствую своего тела. В актёрстве этих людей я тоже начала сомневаться.

Папенька искренне переживал за меня, доктор желал помочь, а Феклуша была исполнительна до раздражения.

Так куда же я попала?

Глава 2

Бульоны и упражнения медленно, но верно делали своё дело. Через два дня меня вывели на террасу. Хотя, скорее, вынесли, потому что ноги ещё плохо слушались, и стоять я не могла.

Зато сидела почти уверенно. Меня разместили в удобном кресле. Фёкла укутала ноги вязаным пледом и оставила в одиночестве.

Майское солнышко пригревало, настраивая на мирный лад. Если поначалу я боялась, что попала к маньякам или в какую-нибудь секту, то сейчас успокоилась. Мне искренне желали помочь, делали всё для моего комфорта.

Я смотрела на реку, на сочные луга, раскинувшиеся за ней. В отдалении виднелась небольшая деревенька с мельницей, крылья которой вращались от ветра.

Определённо, я нахожусь в России, где-то в средней полосе. Это легко – здесь все говорят по-русски, и природа в начале мая только пробуждается. Листочки на берёзах светло-зелёные, ещё не до конца раскрылись.

Я вспомнила и мысленно разложила все факты, которыми обладала. Последнее, что помню, медсестру, велевшую считать от десяти до одного. Кажется, на семи или шести я уснула.

Думаю, я знаю, что со мной произошло. Только поверить в это непросто. Похоже, операция пошла не по плану, и я умерла. А очнулась здесь, в теле другой девушки. По рассказам папеньки и доктора, Софья упала с лошади. Значит, тоже не повезло.

Надеюсь, мы просто поменялись. И она проснулась в моём теле, раз уж подобная практика существует. О плохом думать не хотелось.

Но я оказалась не в современной России. По одежде и разговору похоже на девятнадцатый век. Значит, я угодила в прошлое? Лет так на двести назад. А Софья, если мы и вправду поменялись, оказалась в будущем.

На самый сложный вопрос: что теперь делать? Ответа я так и не нашла. Смогу ли вернуться обратно в свою жизнь? И хочу ли туда возвращаться?

Что меня ждало там? Одинокая жизнь и вечные дедлайны. Я ведь терпела боль в животе, потому что у нас горели сроки. Нужно было сдавать объект, и я решила переждать пару дней на обезболивающих. Оказалось, аппендицит переждать нельзя.

А здесь мне даже понравилось. Папенька меня любит. Обо мне заботятся. Ладно, не обо мне, а о Софье, но ведь она теперь – это я. И никуда не денешься.

Ещё бы руки-ноги и прочие конечности начали меня слушаться.

Доктор уверял, что мышцы ослабели от долгой неподвижности. Но мне казалось, дело ещё и в том, что это тело изначально не моё. Вот мы и привыкаем друг к другу понемногу.

Себя новую я ещё не видела. Если честно, боялась. Вдруг не понравится? Или не смогу принять своё новое отражение?

Ничего, подожду, спешить мне некуда.

– Ты не замёрзла, душа моя? – на террасу вышел Осип Януариевич.

– Нет, – мысленно я называла его папенькой, а вслух пока не могла.

Но он и не требовал. За эти дни я поняла, что отец Софьи – добрейший человек. Он никогда не повышал голос, был ласков и внимателен. Даже на Феклушу, которая и впрямь оказалась недалёкой, ни разу не сорвался.

– Хороший денёк сегодня, прогуляться бы, – мечтательно протянул он.

– Так прогуляйтесь, – вздохнула. Сама бы тоже не отказалась.

– Подожду, пока ты выздоровеешь, Софьюшка, вместе и прогуляемся, – улыбнулся папенька.

Во взгляде ни тени сомнения, что так и будет. Я ответила ему слабой улыбкой. Мне б такую уверенность. Впрочем, он едва не потерял единственную дочь, у него есть все причины для оптимизма.

Через неделю я уже ходила. Медленно, осторожно, придерживаясь за стеночки, но сама.

Сегодня я отказалась от помощи Феклуши. Насмотрелась, как она меня одевает. Ничего сложного в этом наряде не было. Я уже почти привыкла.

Самой вышло едва не втрое дольше, но я чувствовала себя, будто совершила подвиг. В прямом и переносном смысле: гордилась своей самостоятельностью и зверски устала. А ведь ещё только утро. И одевалась я не просто так, а чтобы идти в столовую.

Сегодня мы впервые завтракали вместе с папенькой.

И раз в моей жизни начинается новый этап, я решила, что пора познакомиться с новой собой. Не то чтобы я уже готова посмотреться в зеркало и признать новые реалии, однако и тянуть дальше нет смысла.

Я решительно направилась в небольшую смежную комнату, служившую Софье гардеробной. В смысле потащилась вдоль стены, чтоб опереться на неё, если вдруг ноги подведут.

Прежде я сюда не заходила. Феклуша сама таскала мне платья. Всегда приносила несколько нарядов, и обычно я кивала на первое, что видела.

Лишь сегодня озаботилась выбором.

В гардеробной висело большое зеркало в массивной раме. Я остановилась в нескольких шагах от него, собираясь с духом. А затем подняла взгляд.

В мутноватой поверхности отражалась юная девушка с невероятными волосами насыщенно-рыжего цвета. Небольшой вздёрнутый носик, пухлые губы, длинная шея. И глаза красивые, только цвет их я так и не определила. То ли зелёные, то ли серые. Радужка неуловимо менялась, стоило слегка повернуть голову.

Зря я переживала. Софья мне понравилась. А главное, она была лет на десять моложе меня прежней.

– Надеюсь, ты не сильно разочаровалась, увидев, что твоему новому телу под тридцатник? – спросила я у отражения.

Затем улыбнулась ему, наблюдая, как незнакомое пока лицо озаряется улыбкой. Ничего, я привыкну. Ведь это теперь моя жизнь.

А потом направилась в столовую. Меня ждали папенька и завтрак.

Столовая мне понравилась. Большая, просторная и светлая, благодаря панорамным окнам, открытым по случаю тёплого утра.

Я уже почти привыкла к музейным интерьерам этого дома. Поэтому без лишнего пиетета села на изящный стул с выгнутыми ножками, украшенными фигурами зверей.

К тому же пахло в столовой не вековой пылью экспонатов, а свежими булочками с корицей. На столе, накрытом белой скатертью, стоял изящный фарфоровый сервиз с весёленькими незабудками. На тарелках лежали учуянные мною булочки, стопка блинов, горка оладий. В розетках я разглядела сливки, мёд и несколько видов варенья.

– Как спалось, Софьюшка? – поинтересовался Осип Януариевич, закладывая за воротник льняную салфетку и расправляя её на груди.

– Благодарю, хорошо.

Я смотрела на свою салфетку и не знала, как поступить. У платья довольно глубокий вырез. Если последую примеру папеньки, может случиться конфуз.

– Что ты так глядишь на эту салфетку? Как будто забыла, что с ней делать?

Папенька заметил мою заминку. А я поняла, что это выход.

– Кажется, я и впрямь забыла, – подняла на него растерянный взгляд.

– Софьюшка, да как же это? – Осип Януариевич забеспокоился. – Совсем, что ль, ничего не помнишь?

– Не то чтобы совсем, – я решила не перебарщивать с амнезией, – но некоторые предметы словно впервые вижу.

– Что ж такое! Одна напасть за другой! – папенька расстроено махнул рукой, задев салфетку, которая повисла у него на груди печальной тряпочкой.

– Не переживайте, папенька, – я думала, придётся себя заставлять, но слово вылетело само. – Это тоже пройдёт.

– Ох, Софьюшка, – вздохнул он. – Хочется мне, чтоб ты у меня выздоровела скорей и хохотала как прежде. Ты ж такая озорница была, а сейчас что? Бледная, тихая, печальная, как будто и не ты вовсе.

Я стала ещё бледнее и тише. Неужели догадался?

Однако Осип Януариевич не спешил обвинять меня в подмене и звать людей, чтобы скрутили и отправили в полицию. Вместо этого он решил:

– Завтра Потапа за лекарем отправлю. Пусть Михайло Кузьмич посмотрит тебя. Вдруг тебе хужеет.

– Так он два дня назад у нас был, – я слегка осмелела, – сказал, что иду на поправку.

– Пусть глянет на всякий случай, сердце у меня не на месте, Софьюшка, – он снова вздохнул. – Как матушка твоя померла, ты одна – мне утешение. Не приведи Господь, с тобой что случится опять…

Он печально покачал головой. А я, вдруг поддавшись неведомому порыву, встала со своего места, обошла стол и склонилась к Осипу Януариевичу. После секундной заминки обняла за шею.

Он всхлипнул. А затем сжал мою руку.

– Ну вот, узнаю свою Софьюшку, а то как неродная. Всё сидела и смотрела только, думал уж, и меня позабыла.

– Ну что вы, папенька, разве вас можно забыть?

Я ощутила, как подступают слёзы, так жалко стало несчастного. Сначала потерял жену, потом – дочь. Может, я и выгляжу, как она, но его отцовское сердце чувствует во мне чужого человека.

А ведь у меня тоже кроме него никого нет. Ни одной родной души. Чем не причина поддерживать друг друга?

– Ну п?лно, п?лно, доченька, – Осип Януариевич легонько похлопал меня по руке и снова всхлипнул, – совсем растрогала старика.

– Вы не старик, папенька, – с каждым разом называть его так становилось всё легче, – вы у меня ещё о-го-го. Завидный жених.

Я вернулась на своё место. А папенька вытирал салфеткой покрасневшие глаза. Только теперь он не плакал, а смеялся.

– Шутница ты, Софьюшка. Умеешь отца развеселить.

Я не стала убеждать его, что вовсе не шутила. Только про себя подумала – почему бы и нет? Обживусь здесь, присмотрюсь к соседкам. Может, и найдётся подходящая женщина. Осипу Януариевичу необходимо встряхнуться. Совсем он захирел. А ведь ему немногим больше сорока, как я недавно выяснила. Жить ещё да радоваться.

В общем, придётся брать дело в свои руки.

Я улыбнулась своим матримониальным замыслам относительно ничего не подозревающего папеньки. А он заметил.

– Возвращается моя Софьюшка, но за Михайло Кузьмичом всё равно пошлю. Чтобы спать спокойно, – и тут же прокричал: – Егорий, подавай кашу. Небось, простыла уже.

В столовую просочился пожилой мужчина, строго одетый – в чёрный камзол с длинными фалдами или это фрак? Худой, высокий, с длинным носом и выпирающей нижней челюстью. Борода и усы были аккуратно подстрижены.

Одним словом, выглядел Егорий весьма прилично и даже строго.

Он принёс поднос с двумя тарелками. Каждая была накрыта фарфоровой крышкой с теми же незабудками. Лакей поставил тарелку отцу, затем мне. Снял крышки, поклонился, пожелав приятного аппетита, и чинно удалился.

В тарелке оказалась овсяная каша. Сваренная на молоке, с кусочками сухофруктов и ягод, тающим в центре ярко-жёлтым маслом. Кашу на завтрак я прежде не ела, но тут не смогла устоять. Слишком вкусно пахло.

– Блиночками, блиночками кашку закусывай и оладушками, – посоветовал папенька. – Анфиса наша для тебя старалась. Говорит, дескать, чтоб барышня скорей выздоравливала надо хорошо ей кушать. А то на бульонах жидких с курятиной далеко не убежишь.

Я послушно взяла тонкий, едва не просвечивающийся блин, свернула в трубочку и обмакнула в сливки. Очевидно, здесь считают, что именно это и есть полезная для здоровья еда. Не удивительно, что папенька у меня приятной глазу округлости. А доктор так и вообще стремится к идеальной фигуре, которой в математике считается шар.

Мне придётся как-то контролировать калории, чтобы и самой не стать идеально круглой. Но это потом. Сейчас мне надо выздоравливать. Поэтому я потянулась за оладушком.

Глава 3

Доктор не нашёл у меня никаких дополнительных недомоганий.

– Человеческий разум – место тёмное, ещё не изученное. Господь только и ведает, что там у нас творится, – рассуждал он за обедом, с аппетитом поедая кислые щи. – Может, у Софьи Осиповны сотрясение какое приключилось, когда она с лошадки-то… того…