Страница 2 из 7
Думаю, я знаю, что со мной произошло. Только поверить в это непросто. Похоже, операция пошла не по плану, и я умерла. А очнулась здесь, в теле другой девушки. По рассказам папеньки и доктора, Софья упала с лошади. Значит, тоже не повезло.
Надеюсь, мы просто поменялись. И она проснулась в моём теле, раз уж подобная практика существует. О плохом думать не хотелось.
Но я оказалась не в современной России. По одежде и разговору похоже на девятнадцатый век. Значит, я угодила в прошлое? Лет так на двести назад. А Софья, если мы и вправду поменялись, оказалась в будущем.
На самый сложный вопрос: что теперь делать? Ответа я так и не нашла. Смогу ли вернуться обратно в свою жизнь? И хочу ли туда возвращаться?
Что меня ждало там? Одинокая жизнь и вечные дедлайны. Я ведь терпела боль в животе, потому что у нас горели сроки. Нужно было сдавать объект, и я решила переждать пару дней на обезболивающих. Оказалось, аппендицит переждать нельзя.
А здесь мне даже понравилось. Папенька меня любит. Обо мне заботятся. Ладно, не обо мне, а о Софье, но ведь она теперь – это я. И никуда не денешься.
Ещё бы руки-ноги и прочие конечности начали меня слушаться.
Доктор уверял, что мышцы ослабели от долгой неподвижности. Но мне казалось, дело ещё и в том, что это тело изначально не моё. Вот мы и привыкаем друг к другу понемногу.
Себя новую я ещё не видела. Если честно, боялась. Вдруг не понравится? Или не смогу принять своё новое отражение?
Ничего, подожду, спешить мне некуда.
– Ты не замёрзла, душа моя? – на террасу вышел Осип Януариевич.
– Нет, – мысленно я называла его папенькой, а вслух пока не могла.
Но он и не требовал. За эти дни я поняла, что отец Софьи – добрейший человек. Он никогда не повышал голос, был ласков и внимателен. Даже на Феклушу, которая и впрямь оказалась недалёкой, ни разу не сорвался.
– Хороший денёк сегодня, прогуляться бы, – мечтательно протянул он.
– Так прогуляйтесь, – вздохнула. Сама бы тоже не отказалась.
– Подожду, пока ты выздоровеешь, Софьюшка, вместе и прогуляемся, – улыбнулся папенька.
Во взгляде ни тени сомнения, что так и будет. Я ответила ему слабой улыбкой. Мне б такую уверенность. Впрочем, он едва не потерял единственную дочь, у него есть все причины для оптимизма.
Через неделю я уже ходила. Медленно, осторожно, придерживаясь за стеночки, но сама.
Сегодня я отказалась от помощи Феклуши. Насмотрелась, как она меня одевает. Ничего сложного в этом наряде не было. Я уже почти привыкла.
Самой вышло едва не втрое дольше, но я чувствовала себя, будто совершила подвиг. В прямом и переносном смысле: гордилась своей самостоятельностью и зверски устала. А ведь ещё только утро. И одевалась я не просто так, а чтобы идти в столовую.
Сегодня мы впервые завтракали вместе с папенькой.
И раз в моей жизни начинается новый этап, я решила, что пора познакомиться с новой собой. Не то чтобы я уже готова посмотреться в зеркало и признать новые реалии, однако и тянуть дальше нет смысла.
Я решительно направилась в небольшую смежную комнату, служившую Софье гардеробной. В смысле потащилась вдоль стены, чтоб опереться на неё, если вдруг ноги подведут.
Прежде я сюда не заходила. Феклуша сама таскала мне платья. Всегда приносила несколько нарядов, и обычно я кивала на первое, что видела.
Лишь сегодня озаботилась выбором.
В гардеробной висело большое зеркало в массивной раме. Я остановилась в нескольких шагах от него, собираясь с духом. А затем подняла взгляд.
В мутноватой поверхности отражалась юная девушка с невероятными волосами насыщенно-рыжего цвета. Небольшой вздёрнутый носик, пухлые губы, длинная шея. И глаза красивые, только цвет их я так и не определила. То ли зелёные, то ли серые. Радужка неуловимо менялась, стоило слегка повернуть голову.
Зря я переживала. Софья мне понравилась. А главное, она была лет на десять моложе меня прежней.
– Надеюсь, ты не сильно разочаровалась, увидев, что твоему новому телу под тридцатник? – спросила я у отражения.
Затем улыбнулась ему, наблюдая, как незнакомое пока лицо озаряется улыбкой. Ничего, я привыкну. Ведь это теперь моя жизнь.
А потом направилась в столовую. Меня ждали папенька и завтрак.
Столовая мне понравилась. Большая, просторная и светлая, благодаря панорамным окнам, открытым по случаю тёплого утра.
Я уже почти привыкла к музейным интерьерам этого дома. Поэтому без лишнего пиетета села на изящный стул с выгнутыми ножками, украшенными фигурами зверей.
К тому же пахло в столовой не вековой пылью экспонатов, а свежими булочками с корицей. На столе, накрытом белой скатертью, стоял изящный фарфоровый сервиз с весёленькими незабудками. На тарелках лежали учуянные мною булочки, стопка блинов, горка оладий. В розетках я разглядела сливки, мёд и несколько видов варенья.
– Как спалось, Софьюшка? – поинтересовался Осип Януариевич, закладывая за воротник льняную салфетку и расправляя её на груди.
– Благодарю, хорошо.
Я смотрела на свою салфетку и не знала, как поступить. У платья довольно глубокий вырез. Если последую примеру папеньки, может случиться конфуз.
– Что ты так глядишь на эту салфетку? Как будто забыла, что с ней делать?
Папенька заметил мою заминку. А я поняла, что это выход.
– Кажется, я и впрямь забыла, – подняла на него растерянный взгляд.
– Софьюшка, да как же это? – Осип Януариевич забеспокоился. – Совсем, что ль, ничего не помнишь?
– Не то чтобы совсем, – я решила не перебарщивать с амнезией, – но некоторые предметы словно впервые вижу.
– Что ж такое! Одна напасть за другой! – папенька расстроено махнул рукой, задев салфетку, которая повисла у него на груди печальной тряпочкой.
– Не переживайте, папенька, – я думала, придётся себя заставлять, но слово вылетело само. – Это тоже пройдёт.
– Ох, Софьюшка, – вздохнул он. – Хочется мне, чтоб ты у меня выздоровела скорей и хохотала как прежде. Ты ж такая озорница была, а сейчас что? Бледная, тихая, печальная, как будто и не ты вовсе.
Я стала ещё бледнее и тише. Неужели догадался?
Однако Осип Януариевич не спешил обвинять меня в подмене и звать людей, чтобы скрутили и отправили в полицию. Вместо этого он решил:
– Завтра Потапа за лекарем отправлю. Пусть Михайло Кузьмич посмотрит тебя. Вдруг тебе хужеет.
– Так он два дня назад у нас был, – я слегка осмелела, – сказал, что иду на поправку.
– Пусть глянет на всякий случай, сердце у меня не на месте, Софьюшка, – он снова вздохнул. – Как матушка твоя померла, ты одна – мне утешение. Не приведи Господь, с тобой что случится опять…
Он печально покачал головой. А я, вдруг поддавшись неведомому порыву, встала со своего места, обошла стол и склонилась к Осипу Януариевичу. После секундной заминки обняла за шею.
Он всхлипнул. А затем сжал мою руку.
– Ну вот, узнаю свою Софьюшку, а то как неродная. Всё сидела и смотрела только, думал уж, и меня позабыла.
– Ну что вы, папенька, разве вас можно забыть?
Я ощутила, как подступают слёзы, так жалко стало несчастного. Сначала потерял жену, потом – дочь. Может, я и выгляжу, как она, но его отцовское сердце чувствует во мне чужого человека.
А ведь у меня тоже кроме него никого нет. Ни одной родной души. Чем не причина поддерживать друг друга?
– Ну пόлно, пόлно, доченька, – Осип Януариевич легонько похлопал меня по руке и снова всхлипнул, – совсем растрогала старика.
– Вы не старик, папенька, – с каждым разом называть его так становилось всё легче, – вы у меня ещё о-го-го. Завидный жених.
Я вернулась на своё место. А папенька вытирал салфеткой покрасневшие глаза. Только теперь он не плакал, а смеялся.
– Шутница ты, Софьюшка. Умеешь отца развеселить.
Я не стала убеждать его, что вовсе не шутила. Только про себя подумала – почему бы и нет? Обживусь здесь, присмотрюсь к соседкам. Может, и найдётся подходящая женщина. Осипу Януариевичу необходимо встряхнуться. Совсем он захирел. А ведь ему немногим больше сорока, как я недавно выяснила. Жить ещё да радоваться.
В общем, придётся брать дело в свои руки.
Я улыбнулась своим матримониальным замыслам относительно ничего не подозревающего папеньки. А он заметил.
– Возвращается моя Софьюшка, но за Михайло Кузьмичом всё равно пошлю. Чтобы спать спокойно, – и тут же прокричал: – Егорий, подавай кашу. Небось, простыла уже.
В столовую просочился пожилой мужчина, строго одетый – в чёрный камзол с длинными фалдами или это фрак? Худой, высокий, с длинным носом и выпирающей нижней челюстью. Борода и усы были аккуратно подстрижены.
Одним словом, выглядел Егорий весьма прилично и даже строго.
Он принёс поднос с двумя тарелками. Каждая была накрыта фарфоровой крышкой с теми же незабудками. Лакей поставил тарелку отцу, затем мне. Снял крышки, поклонился, пожелав приятного аппетита, и чинно удалился.
В тарелке оказалась овсяная каша. Сваренная на молоке, с кусочками сухофруктов и ягод, тающим в центре ярко-жёлтым маслом. Кашу на завтрак я прежде не ела, но тут не смогла устоять. Слишком вкусно пахло.
– Блиночками, блиночками кашку закусывай и оладушками, – посоветовал папенька. – Анфиса наша для тебя старалась. Говорит, дескать, чтоб барышня скорей выздоравливала надо хорошо ей кушать. А то на бульонах жидких с курятиной далеко не убежишь.
Я послушно взяла тонкий, едва не просвечивающийся блин, свернула в трубочку и обмакнула в сливки. Очевидно, здесь считают, что именно это и есть полезная для здоровья еда. Не удивительно, что папенька у меня приятной глазу округлости. А доктор так и вообще стремится к идеальной фигуре, которой в математике считается шар.
Мне придётся как-то контролировать калории, чтобы и самой не стать идеально круглой. Но это потом. Сейчас мне надо выздоравливать. Поэтому я потянулась за оладушком.
Глава 3
Доктор не нашёл у меня никаких дополнительных недомоганий.
– Человеческий разум – место тёмное, ещё не изученное. Господь только и ведает, что там у нас творится, – рассуждал он за обедом, с аппетитом поедая кислые щи. – Может, у Софьи Осиповны сотрясение какое приключилось, когда она с лошадки-то… того…
Михайло Кузьмич не договорил. Могло показаться, что он сделал паузу из чувства такта. Однако я уже знала, что с этим чувством наш лекарь незнаком. Может, в силу профессии, а может, по натуре.
Доктор откусил большой кусок хлеба, прожевал, заел ложкой щей и после этого продолжил рассуждения.
– …сверзилась. Головкой-то наверняка ударилась, раз полгода недвижимая лежала. Тело забыло, как ровно стоять, а разум – как помнить былое.
– Вы мне, Михайло Кузьмич, прямо скажите: станет моя Софья прежней али нет? – потребовал у него папенька и тоже проглотил ложку щей. – Без этих ваших витиеватостей.
Я к разговору почти не прислушивалась. Незачем. Мне мой организм говорил, что я практически здорова и нахожусь в своём уме. А с памятью очень удачно вышло: можно будет списывать на это свои ошибки. Теперь и доктор подтвердит, что у меня после падения появились провалы.
После обеда мы с папенькой отправились на прогулку. Михайло Кузьмич отказался, сославшись на усталость и необходимость вздремнуть перед дорогой домой.
Я впервые вышла дальше террасы и с интересом оглядывалась по сторонам.
Усадьба мне сразу понравилась. Трёхэтажный дом окружали такие же белые флигели. Широкое парадное крыльцо украшали колонны. Перед ним был разбит большой цветник, где уже распустились жёлтые нарциссы, белые и розовые тюльпаны, маленькие синие гиацинты, радуя взгляд своим разноцветьем.
По периметру росли кусты роз. Цветов на них ещё не было, только небольшие светлые листочки.
Осип Януарьевич покосился на меня, расстроено вздохнул и пояснил:
– Значит, розы свои тоже не помнишь?
Я покачала головой. Из цветов мне нравились ромашки, и лучше – полевые. Розы казались вычурными, никогда их особо не любила.
Но папеньке говорить не стала. С него и так достаточно испытаний.
Мы неспешно прогуливались по дорожкам, посыпанным мелким речным песком. Я наслаждалась движением после долгой неподвижности, ароматом цветов и свежим воздухом, какой бывает в мае в деревне.
Осип Януариевич рассказывал об усадьбе. Белявское основал его прадед, назвав по своей фамилии. Сначала и дом, и флигели были деревянными, но после большого пожара дед всё здесь перестроил, решив, что белёный кирпич надёжнее.
Дед же разбил парк, который шёл от другой стороны дома к озеру.
– Получается, Белявское построили между рекой и озером? – спросила я, помня, как любовалась изогнутой лентой и деревушкой на другом берегу с террасы бокового выхода. – Очень удачный выбор, здесь так красиво.
– Уверен, ты вспомнишь, когда увидишь своё любимое место, – папенька сжал мою руку.
Взгляд его загорелся предвкушением. Он двинулся быстрее, увлекая меня за собой. Мы обошли дом и оказались в тенистом парке.
Широкая липовая аллея брала своё начало от открытой террасы, на которую вели стеклянные двери столовой.
– Я люблю здесь обедать летом? – мне и самой стало любопытно. К тому же место красивое. Думаю, я смогла бы его полюбить.
– И обедать, и ужинать, – папенька хитро улыбнулся, – но это ещё не оно.
И мы пошли дальше.
Центральную аллею пересекали поочерёдно – дубовая, каштановая и кленовая. Вдоль них росли кустарники, из которых я узнала только акацию и чубушник.
Парк тоже был удивительно красив, но Осип Януарьевич не останавливался, и я поняла, что и это не самое любимое место его дочери.
Зато в конце аллеи увидела изящную двухэтажную беседку. Первый этаж построен из белёного камня, второй – из дерева, а крыша покрыта камышовой соломой.
