– Познакомься, Милан, это Бабуля. Моя мама.
Это было так внезапно и невероятно, что потребовалось какое-то время, чтобы информация дошла до меня.
Мы уже сидели в скромном доме Бабули, когда я наконец осознал, что это моя бабушка. Мама никогда про неё не рассказывала, и такое внезапное появление меня почти парализовало. Девушка, которая работала в доме прислугой, пришла забрать наши чемоданы, а мы тем временем расположились в гостиной. Комната была тесная, и я сел в кресло напротив бабушки. Она всё глядела на меня удивлённо, прикрыв ладонью рот и издавая гортанные звуки, как будто прогревался мотор: “гхм гхм гхм гхм”. Я, брошенный в неведомые воды, не знал, что делать и как держаться. Впервые мне было не по себе из-за моих корней. Я нёс в себе тайну, родословную с множеством ответвлений, которая вдруг с очевидностью воплотилась в этой невысокой и такой далёкой от меня женщине.
Когда минуты взаимного разглядывания закончились, Бабуля, к моему огромному удивлению, обратилась ко мне по-французски:
– Что вы хотите пить?
Она говорила мне “вы”.
– Воды, будьте добры, – сказал я, кашлянув, тоном воспитанного мальчика.
Бабушка что-то быстро сказала матери на киньяруанда.
– Бабуля хотела бы, чтобы ты выбрал фанту или колу, – объяснила мать. Потом прибавила, как будто нас никто не слышал: – Так будет вежливее.
– Хорошо, тогда колу, – попросил я, не понимая, каким образом это может быть вежливее.
Бабушка довольно улыбнулась и позвала прислугу: “Жозефина!” Девушка тут же явилась, шаркая по бетонному полу сандалиями. Бабуля передала ей заказ, вручила несколько купюр, вынутых из бюстгальтера, и отправила её за напитками. Пока мама с Бабулей спокойно, словно виделись вчера, беседовали на киньяруанда, я разглядывал гостиную – тёмную комнату с крошечными окошками, забранными в толстые железные прутья, низким потолком и голыми стенами, если не считать пары благочестивых картинок. Впечатление тесноты усиливала массивная деревянная мебель: стол в окружении разномастных стульев, сервант с трещинами на стёклах, три ветхих кресла искусственной кожи и диван в полиэтиленовом чехле. Был уже вечер, и свет из окна падал всё более косо. Мать с дочерью продолжали свой тихий разговор после разлуки длиной в четверть века. Я пребывал за пределами их беседы. Голоса звучали монотонно, реплики перемежались междометиями вроде “гм”, “хе”, “йо” – то ли вежливыми, то ли одобрительными, как бы говорящими: “я здесь, я слушаю тебя, рассказывай дальше”. В Бабуле читалась та же сдержанность, что и в матери. Такое же граничащее с суровостью самообладание.
Девушка вернулась, открыла по очереди бутылки – колу и две апельсиновые фанты. Ночь наступила внезапно. Мы теперь сидели в темноте. Жозефина принесла керосиновую лампу и поставила её на журнальный столик. Девушка постоянно сновала туда-обратно, извлекая из серванта посуду под властным бабушкиным взглядом. С моего места был виден двор, и я мог наблюдать, как она суетится вокруг кастрюль, пыхтящих на раскалённых углях. Когда я спросил, где туалет, бабушка снова кликнула Жозефину, чтобы та меня отвела. Я пошёл за ней, и она показала мне оцинкованную дверь в углу двора, которая закрывалась изнутри на крючок. Когда я вошёл, в нос ударила резкая вонь мочи и экскрементов. При свете единственной свечи в стенной нише я различил тараканов и огромных мух, круживших над отвратительной дырой, которую разглядывали с потолка неподвижные гекконы. Я растерялся, и у меня вдруг мелькнула мысль: что вообще я забыл здесь, в этом зловонном закутке? Из-за тошнотворного запаха, насекомых в полутьме, влажной шершавости стен, потолка и пола я оцепенел. Тут со стороны гостиной донеслись возгласы и мужской голос. Стараясь дышать через рот, чтобы не чувствовать мерзостных испарений, которые всё равно пробирались мне в горло и лёгкие, я вдруг почувствовал такой сильный приступ тошноты, что сдержался, только зажав рот рукой. Тут я сдался – пожалуй, можно ещё потерпеть. Я быстро застегнул ширинку и выскочил из этого места, решив никогда больше туда не возвращаться.
Посреди гостиной стоял стройный юноша. Он говорил с мамой на киньяруанда, потом вручил ей конверт с сине-бело-красной окантовкой. Повернувшись ко мне, он сперва оглядел меня, потом спросил:
– Как оно, Милан?
– Ничего, – ответил я неуверенно.
Он чуть повернул голову, и тогда в тусклом свете гостиной я увидел широкий неровный рубец, пересекающий всю голову.
– Не узнаёшь меня? – улыбнулся он.
Я не решался произнести его имя. Слишком сильно было потрясение. Мать и здесь меня никак не подготовила. Видя, что я оторопело молчу, он сказал сам:
– Я Клод.
Маленький мальчик исчез. Клод был теперь моего роста, стройный, жилистый, и говорил низким, приятным, спокойным голосом. Я продолжал молчать, опешив от такой встречи. Встречи с прошлым.
– Великолепный французский, Клод! – воскликнула мама.
– Лучше, чем в иезуитской школе, ему нигде не учат, – уточнила бабушка. – Дисциплина там хорошая.
Перед ужином бабушка попросила всех взяться за руки, чтобы прочесть молитву и поблагодарить Господа, который соединил нас после стольких лет. Затем мы приступили к блюду, состоявшему из риса, красной фасоли, ферментированного сливочного масла и томатно-говяжьей подливки. Из-за воспоминаний об отхожем месте в глубине двора аппетит у меня пропал, но Бабуля каждые две минуты повторяла: “Кушайте, кушайте”, глядя на меня с несколько обременительной нежностью, которой удостаивался я один. Мама, бабушка и Клод говорили на киньяруанда о чём-то непонятном, то и дело прерываясь на долгое тяжёлое молчание. В этот вечер семейного воссоединения время, казалось, замерло – ни радости, ни смеха, только монотонный бубнеж. Я с трудом подавлял неуместную зевоту. Стемнело каких-то пару часов назад, но из-за полумрака и неспешных разговоров казалось, что уже очень поздно. Заметив, что я устал, мать предложила мне пойти спать.
Спальня – комната Клода – оказалась по-спартански узкой, с простой кроватью и холщовыми мешками на полу, в которых хранилась одежда. Я лёг на продавленный в середине поролоновый матрас и тут же уснул, сражённый усталостью и впечатлениями за день. Где-то посреди ночи я почувствовал, что Клод подлёг ко мне. Из-за формы матраса мы оказались притиснуты вплотную, в неловкой для молодых людей нашего возраста близости. Он жарко дышал мне в лицо. Я отвернул голову к стене. Теперь я не спал, но пошевелиться не решался. Из-за жары, комаров и тесноты в этой неудобной кровати было уже не заснуть.
Всю долгую ночь я спрашивал себя, что я здесь забыл. То, что я находился в этом месте, казалось чем-то нереальным, настолько странным, что это больше походило на сон. Я чувствовал себя в прямом смысле инородным, что было одновременно ужасно и волнующе, мне хотелось бежать из страха перед неизвестностью и остаться исследовать этот новый мир. С первыми лучами зари, когда из мечети неподалёку донёсся азан, моё тело наконец расслабилось и я почувствовал, как ко мне возвращается сон.
7
Наверное, я спал слишком долго, потому что, когда проснулся, в доме никого не было и только Жозефина подметала двор. Я думал принять душ, но, когда она поставила мне пластмассовый таз с тёплой водой у дверей нужника, я понял, что это отвратительное место служит заодно и ванной комнатой. Это было выше моих сил – набрав воздуха, я заглянул туда, только чтобы опорожнить мочевой пузырь, после чего кое-как умыл лицо над раковиной во дворе и влез во вчерашнюю одежду. Затем я опять улёгся на кровать, чтобы полистать мангу с плеером в ушах. Ближе к полудню вернулся Клод и протянул мне записку от матери: “Милан, не хотела тебя будить. Я съезжу на день в Бутаре за парой документов. До вечера. Мама”.
– Что такое Бутаре?
– Город на юге. Твоя мать из тех краёв.
– А-а…
– Чем занят?
– Ничем. Ты не знаешь, где можно обменять деньги? У меня есть немного французских франков.
– Так… Обувайся, пойдёшь со мной. У меня как раз пара дел на районе.
Я спрыгнул с кровати, надел кеды, сунул в правый носок несколько купюр, и мы вышли в полуденное солнце. Стоял сухой сезон, и я щурил глаза от ослепительной белизны. Кругом было много людей, машин, и всюду – красная летучая пыль, от которой першило в горле. Мы шли по длинному проспекту без тротуаров. Я старался следить за открытыми люками, глубокими канавами с нечистотами, машинами и микроавтобусами, которые проносились совсем рядом, непрерывно сигналя. Когда мы подошли к аптеке, Клод сказал ждать его снаружи. Ко мне тут же приблизился грязный босой ребёнок в лохмотьях, с коростами на лысой голове, который вёл за собой слепого старика с гноящимися глазами и почти без зубов – они просили милостыню. Ребёнок упорно направлял руку старика, чтобы тот коснулся моего локтя. И твердил по кругу: “Дайте денег, дайте денег”. Прохожие останавливались и с любопытством наблюдали за сценой. Я повторял “нет”, но ребёнок настаивал, а старик меня не отпускал. Мне стало не по себе; нас уже обступила небольшая толпа, все смеялись и обсуждали происходящее. Я уже думал про пару купюр в носке, но доставать их под столькими взглядами было нельзя. Клод, выйдя из аптеки, тут же уверенно отогнал нищих, положив зрелищу конец, и мы двинулись дальше. Где бы мы ни шли, все открыто разглядывали меня, оборачивались, провожали глазами, даже когда я был уже далеко, прерывали разговоры и бесстрастно – без видимой злобы, но и без радушия – мерили пристальным и часто удивлённым взглядом. Меня это угнетало и сбивало с толку.
– Почему все на меня смотрят?
– Чего?
– Да глянь, все на меня пялятся, стрёмно как-то! Зачем?
– А… Так это потому, что ты белый.
– Белый? Ничего подобного. Я насколько белый, настолько и чёрный.
– Ты о чём вообще? Ты – белый. Белейший. Как, кстати, и твоя мать. Она из побелевших темнокожих.
– Бред какой-то… Моя мать одного с тобой цвета.
– На твою мать только глянешь – как она ходит, как держится, как одевается, – и сразу понятно, что она белая. Как и ты – этого не спрячешь. Нужно просто принять, обижаться тут не на что.
– Я и не обижаюсь. Просто говорю, что я метис.
– Кто?
– Метис.
– А, метис, ну-ну… Забудь. Ты музунгу. Белый как снег, и точка. Метис – такого не бывает.
С широкой асфальтированной дороги мы свернули на грунтовую и углубились в ещё более густонаселённый район, где бетонные и саманные домишки с крышами из профлиста жались друг к другу кучками. Миновав десяток ларьков, торгующих батарейками, солью, напитками и туалетной бумагой, несколько парикмахерских, мясную лавку, пару хозяйственных магазинов и автомастерскую, где пол насквозь пропитался моторным маслом, мы оказались перед небольшим домом, который ничем не выделялся, кроме выходящей на улицу террасы за толстой решёткой. Когда мы вошли, Клод послал какого-то мальчишку за “Дедой”.
– Этот мужик, Деда, обменяет деньги. Можешь ему доверять.
Подошёл мужчина, из одежды на нём было только обёрнутое вокруг бёдер полотенце. Из-за сонного взгляда и следов от подушки на щеке я подумал, что мы подняли его посреди сиесты. После пары реплик, отдалённо напоминавших переговоры, этот человек вышел и вернулся с калькулятором и прозрачным пакетом, набитым руандийскими франками. Он быстро и с силой настучал что-то на больших кнопках, потом показал мне на экране число с множеством нулей. Я, не имея ни малейшего представления о курсе, кивнул, решив довериться словам Клода. Покончив со сделкой, я вышел от Деды с раздутым от банкнот большим почтовым конвертом. Клод сказал быть осторожнее и спрятать его под футболку. Мы немного прошли по улице, где Клод, словно местный депутат, здоровался с каждым, и свернули в грязный, пропахший мочой проулок, похожий на длинный коридор со стенами, покрытыми штукатуркой с подмешанным в неё битым бутылочным стеклом. Проход вывел нас в широкий двор, окружённый домишками в плачевном состоянии. Росшее посреди двора авокадо немного скрашивало общую убогость лачуг с облупленной краской на стенах. Из каждого закутка трещало радио, и толпа ребят обоих полов, от восьми до двадцати лет, удивлённо меня разглядывала. Сам двор был завален всем подряд и представлял собой невообразимую свалку запчастей, двигателей, рам, грузовых покрышек, груд металлолома, холодильников, полусгнивших досок, ломаных стульев, жёлтых канистр и пластиковых тентов с логотипом ООН. Как будто ураган прошёлся по барахолке. Малыши сидели на земле и мастерили машинки из проволоки, резинок и бутылочных пробок, те, что постарше, забравшись на крышу, пытались запустить воздушного змея из пакетов. В углу подростки с голыми торсами качались, используя гантели из жестянок с залитым внутрь цементом, другие лежали на циновках в тени дерева и дремали или нюхали клей. Я прошёл за Клодом в одну из лачуг. Первые секунды я привыкал к темноте и затхлому запаху. Потом кто-то кашлянул, и на убогом матрасе у стены я заметил человека лет двадцати с небольшим. Вокруг всё, от пола до потолка, было заставлено фантастическим количеством видеокассет, дисков, а главное – книг. Человек сел, опершись на стену, и Клод протянул ему несколько лекарственных упаковок. Из-за впалых щёк, бритой головы, худобы и слегка уголовного вида незнакомец немного пугал. Слабо улыбнувшись, он указал нам на странно смотревшиеся тут табуретки. Голос у него был низкий, с хрипотцой, и говорил он нарочито медленно, с растяжкой.
– Как тебя зовут?
– Милан, – ответил я, хотя не был уверен, что вопрос адресован мне, так как его левый глаз сильно косил в сторону.
– Как Милан Кундера, – заметил он с апломбом.
– Ага.
– Ты читал “Невыносимую лёгкость бытия”?
– Нет. Кажется, отец её любит, отсюда и имя.
Странный оскал никак не сходил с его лица, и мне стало совсем не по себе.
– Меня зовут Сартр, как Жан-Поля.
– Приятно познакомиться.
– Знаешь его?
– Кого?
– Жан-Поля Сартра?
– Честно говоря, нет…
Я смутно припоминал чёрно-белые снимки какого-то типа с жабьим лицом, всегда при галстуке, с трубкой во рту, толстыми интеллигентскими очками, косым пробором и, конечно, косоглазием.
– Это писатель, философ, драматург и очень идейный деятель культуры. Если ты француз, то должен его знать!
Его менторский тон начинал действовать мне на нервы, но я старался этого не показывать.
– Меня не очень интересуют книги и писатели…
– А что же тогда интересует?
– Музыка.
– О! Музыка! Какой жанр?
– В основном рок.
– Я помню, как ты скакал и катался по ковру! – прыснул Клод.
Меня поразило, что Клод вспоминает об этом так весело, хотя тогда он будто замкнулся в молчании и ничего не воспринимал. Стоявший передо мной парень был совсем не похож на мальчика четырёхлетней давности. И всё же у нас были общие воспоминания. От этой мысли мне стало радостнее и спокойнее. Она как-то оправдывала то, что я здесь.
Сартр поднялся. Он был в плавках. Худоба подчёркивала его болезненный вид.
– У меня малярия, – сказал он, почёсывая голову и оглядывая комнату, будто что-то искал. – Но Клод принёс мне антибиотиков, так что скоро я буду здоров, и мы ещё выпьем по стаканчику в здешних барах!
Он порылся в стопке пластинок, вытащил одну и поставил в проигрыватель, который я в этом бардаке не заметил. Я узнал Pink Floyd, одну из немногих рок-групп, которую любил слушать отец, поклонник джаза.
– Давай, покажи нам, как танцуешь, – бросил Сартр.
– А?
– Любишь танцевать? Ну так покажи как.
– Это давно было. Я таким больше не занимаюсь. И вообще тупо как-то – мы друг друга знаем пять секунд, а ты меня плясать просишь.
Клод с Сартром рассмеялись. И я не мог понять, надо мной или нет.
– Обещай, что станцуешь, когда я поправлюсь.
– Ладно-ладно… Посмотрим.
Мне хотелось в туалет, но я предполагал, что тут с этим ещё хуже, чем у Бабули. Сартр уселся обратно на матрас и налил себе воды.
– Ты в Руанде первый раз?
– Да, я здесь с мамой. Она руандийка.
– Знаю твою мать, она сестра Клода.
– Нет, тётя.
– Она мне не тётя, а сестра, – возразил Клод, глядя на меня удивлённо.
– В смысле? Она мне сказала, что ты её племянник. И вообще, какая она тебе сестра?
– Старшая сестра, говорю же.
– Да что за бред?
– Венансия – моя старшая сестра.
– Быть не может. У вас с ней разница почти тридцать лет. В смысле, как Бабуля…
– Я сын не Бабули, а твоего деда, Эмманюэля, отца твоей матери.
– Моего деда Эмманюэля?
– Ну и дела! Твой дядя – твой ровесник, – усмехнулся Сартр.
Это было слишком. Я отказывался понимать.
– Но… где тогда твои родители?
– Я сирота. Бабуля взяла меня к себе четыре года назад, когда вы отправили меня назад в Руанду.
