Ольга Дашкова
Большая Ягодка для Генерала
Глава
Глава 1 Буров
Встал в пять тридцать. Разумеется.
Три подхода по сорок отжиманий. Сто приседаний. Пресс. Растяжка. Тело – это подчиненный. Чуть дашь слабину, сядет на шею и будет ехать.
Тридцать лет в погранвойсках меня этому научили. Здесь, в тихой деревне Комарово, куда меня занесло после развода, пенсии и решения «пожить, наконец, спокойно», никто не орал «Подъем!».
Значит, орал я сам. Внутри. Все шло по плану.
В шесть ноль-ноль я стоял посреди двора, вытирал пот и проводил плановый осмотр территории. Небо – чистое. Трава – скошена. Дорожка к калитке – ровная. Забор по периметру – беленый, прямой, как устав, и...
Непорядок.
Из дыры в заборе слева, у старой березы, на мой участок важно вышел гусь. Белый. Оранжевоклювый. С таким видом, словно он здесь прописан, стоит в очереди на улучшение жилплощади и вообще хотел бы поговорить о капитальном ремонте. За ним вышел второй. Третий. Четвертый. Пятый. Шестой.
Шесть штук. Строем. Без команды «вольно».
– Это что за самодеятельность... – пробормотал я и почесал затылок.
Гуси проследовали через мой двор с достоинством победившей армии, не торопясь, не оглядываясь, покачивая белыми задницами в такт каким-то своим, очевидно, очень важным гусиным мыслям. И скрылись в противоположной дыре забора в сторону пруда.
Я смотрел им вслед.
Значит, это был регулярный маршрут. Значит, не первый день. Значит, пока я тут планировал «покой и тишину», у меня на участке функционировал несанкционированный гусиный транзитный коридор.
Без моего ведома. Без согласования. Без единого рапорта.
Вернулся в дом, налил воды, выпил, стоя у окна и рассматривая дыру в заборе. Дыра смотрела в ответ с наглостью опытного нарушителя. Таких я навидался, за тридцать лет службы через мою границу пытались пройти всякие. Но чтобы гуси – это было что-то новое.
Допил воду, убрал стакан, надел старую форменную рубашку. В сарае нашел доски, молоток и гвозди, все еще годное, в отличие от кое-кого из бывших сослуживцев. Через восемь минут я уже стоял у забора и методично забивал первую доску. Каждый удар был четкий, выверенный. Непорядок будет ликвидирован.
– Эй! Вы там что творите?
Звонкий голос ударил неожиданно, он был с напором и легкой насмешкой в конце, как предупредительный выстрел, но без намерения промахнуться.
Я повернулся.
Облокотившись на доски так, будто это ее любимый подоконник, за забором стояла женщина. Возраст, наверное, около сорока, плюс-минус, классификация «гражданский персонал в расцвете лет и сил».
Пышная – это было мягко сказано, но не полная, имелась талия. Но сарафан в красный горошек обтягивал формы с таким упорством, что я мысленно представил, как он может треснуть по швам, и все ее «добро» покажется на белый свет.
Распущенные черные как смола волосы. Взгляд зеленых глаз насмешливый и совершенно не испуганный, что было уже сигналом тревоги.
– Забор ремонтирую, – ответил и вернулся к гвоздю.
– Мой забор? Он вас просил?
– Это дыры в нем – ваши, а забор мой. Гуси, которые через них ходят на мою территорию, мне подсказывает логика, что ваши, да?
Она наклонила голову, в глазах явно происходило что-то веселое.
– Иван Миронович Буров, – сказал я, поскольку ситуация требовала официального представления. – Генерал в отставке, и прошу учесть, что я не люблю нарушения режима и территориальной неприкосновенности.
– Генерал? О как. На пенсии, значит?
– В отставке.
– Ну-ну.
– Прошу не путать.
– Ра-и-са, – произнесла она, явно получая удовольствие от каждого слога. – Захаровна. И я тоже кое-чего не люблю: когда незнакомый мужчина в шесть утра молотком лупит по моему имуществу, не спросив разрешения.
– Ваше имущество систематически нарушает государственную, – я кивнул на забор, – то есть мою границу.
– Гусям нет дела до границ. Они – птицы свободные.
– Свободные птицы летают в небе. Эти ходят по моей земле и считают ее проходным двором.
– Ну так накажите их, – она пожала плечом и улыбнулась совершенно безмятежно. – Вы же военный. Должны уметь работать с нарушителями.
Я посмотрел на женщину. Женщина смотрела на меня. В воздухе между нами повисло то, что в тактических сводках называется «патовая ситуация», а в мирной жизни – начало войны.
– Гражданочка, – сказал тоном, которым когда-то строил роту, – предлагаю цивилизованный порядок действий. Я закрываю дыры. Вы фиксируете поголовье. Все расходятся при своих интересах.
– Не пойдет, – она покачала пальцем. – Во-первых, прекратите называть меня гражданочкой – я вам не протокол. Во-вторых, вы чините мой забор без согласования. В-третьих, гуси ходят к пруду – это их законный маршрут, они там купаются.
– У них есть свое корыто.
– Они предпочитают пруд. У гусей тоже бывают предпочтения, пенсионер.
Пенсионер?
Медленно опустил молоток, соседка не отвела взгляд ни на миллиметр, ни на полмиллиметра. Стояла и смотрела с легким прищуром человека, который точно знает, куда попал.
За тридцать лет службы на меня так смотрели ровно два раза: командующий округом и один очень спокойный контрабандист, перед тем как оказалось, что у него в кармане еще один козырь.
Оба раза я проигрывал раунд.
– Значит, договариваться не намерены, – констатировал.
– Отчего же? Намерена. Только на равных, а не в режиме «смирно», – она снова улыбнулась – не уступчиво, не кокетливо, а именно так, будто уже знала счет в этой игре, и он был не в мою пользу. – Вот когда придете ко мне с нормальным разговором, тогда и поговорим. Чай поставлю, у меня варенье из черной смородины, домашнее.
– Я не хожу в гости к соседям.
– Значит, будем разговаривать через забор, – она развела руками. – Ваш выбор, товарищ пенсионер. Тогда стучите потише, у меня гуси с нестабильной нервной системой.
– У ваших гусей нервная система?
– У всех живых существ нервная система. Или вас этому не учили?
Она произнесла это без злости, спокойно, почти дружелюбно, как объясняют вещи совершенно очевидные. Именно это и было невыносимо. К злости у меня есть протокол. К насмешке – тоже.
Но вот к этому спокойному, чуть снисходительному тону, с которым она стояла и смотрела на меня, как на явление природы занятное, но не опасное, протокола не было.
– Если у них нервная система, пусть нервничают на своей территории.
– Буду иметь в виду, – она кивнула с серьезным видом, который был явно ненастоящим. – Обязательно им передам, как они вернутся с пруда. Ах, да, они не вернутся, проход закрыт.
Она плавно отошла от забора, без спешки, покачивая бедрами с той естественной уверенностью, которую нельзя ни сымитировать, ни приказать. Сарафан колыхнулся, черные волосы поймали утренний свет.
Я поймал себя на том, что смотрю. Прекратил. Посмотрел на молоток. Молоток молчал – и правильно делал.
В кармане у нее была победа. Я это чувствовал, как чувствуешь чужую засаду, когда уже вошел, и отступать некуда, и остается только двигаться вперед. А самое скверное было то, что она сама об этом, кажется, прекрасно знала. И не торопилась. Зачем торопиться, когда противник уже на твоей позиции и делает вид, что просто ремонтирует забор?
Посмотрел на дыру, потом на пруд, на шесть белых пятен, спокойно плавающих в тридцати метрах от меня. Гуси купались. Один нырнул, встряхнулся, посмотрел в мою сторону с таким видом, что я едва не скомандовал «разойдись».
Тридцать лет на границе. Ни одного серьезного прорыва. Ни одного нарушителя, которого бы не взяли. Ни одного участка, который не удалось удержать.
И вот – деревня Комарово. Шесть гусей и соседка с зелеными глазами, вареньем из черной смородины, которая смотрит на боевого офицера как на забавный экспонат провинциального музея.
Пенсионер, серьезно?
Поднял молоток и добил гвоздь. Дыра в заборе была закрыта. Маршрут перекрыт. Задача выполнена. Пусть эти наглые пернатые по воздуху возвращаются к своей дерзкой хозяйке.
Глава 2 Рая
Кашу гусям я варю в старой эмалированной кастрюле, которую мама привезла еще в девяносто втором и которая пережила два переезда, один развод и бесчисленное количество семейных ужинов.
Кастрюля была крепче большинства людей из моего прошлого. Я ее уважала. Пшено булькало, гуси топтались у крыльца и негромко, деловито, как мужики на планерке перед выходом в поле, переговаривались между собой.
Они у меня не дураки, они нашли дорогу домой, они знали все дыры в заборе. Я помешивала кашу и думала о том, что утро все-таки удалось. Несмотря ни на что. Или благодаря. Хорошее вышло утро.
Калитка скрипнула ровно так, как скрипит только в одном случае.
– Раечка! Ты дома?
Баба Клава входила на участок с видом человека, у которого новостей столько, что они уже не помещаются и слегка выпирают наружу. Семьдесят четыре года, платок в мелкий цветочек, авоська с тремя огурцами, чисто для вида, и глаза, в которых горело что-то сенсационное.
– Дома, на летней кухне, баб Клав. Заходите.
– Да я на минуточку, – сказала женщина, устраиваясь на лавочке у крыльца с видом человека, который пришел на весь день.
Я помешала кашу.
– Ты знаешь, – начала баба Клава задумчиво, глядя в небо, – я давеча мимо Чугуновского дома шла.
– Угу.
– Ну того, который Чугуновы продали. После того, как Варвара Семеновна-то... Царство ей небесное, хорошая была женщина, хоть и крапиву на меже не убирала никогда, но это уже не нам судить. Так вот, дом-то они продали. Дети-то у нее, у Варвары Семеновны, все в городе давно. Зятек старший в Твери, дочка средняя – вообще, говорят, в Краснодаре. Ну и решили: зачем им дом, только налог плати. Продали.
– Продали, – согласилась.
– Прошлой осенью еще. Или зимой. Нет, осенью. Точно осенью, потому что я еще кабачки закрывала и слышала, как машина останавливалась.
Гуси закончили совещание и выстроились у кастрюли в очередь. Самый крупный – Антон, я всем дала имена, это упрощает коммуникацию, занял место первым, как обычно.
– И купил, говорят, – баба Клава чуть понизила голос, хотя вокруг не было ни души, – военный.
– Да что вы говорите?
– Вот именно. Военный. Большой чин. Говорят, генерал.
Я сняла кастрюлю с огня.
– Ничего себе. И каких это таких войск генерал?
– Этого не говорили.
Баба Клава замолчала, но пауза была многозначительная.
– Раечка, – произнесла женщина с расстановкой, – ты уже познакомилась? Уже успела?
– Успела. Утром. Он забор чинил.
– Какой забор? – баба Клава моргнула.
– Мой. Без спроса. Чтоб гуси не ходили.
Баба Клава посмотрела на гусей. Гуси делали вид, что ждут кашу и ни в чем не виноваты.
– И как он?
Поставила кастрюлю на крыльцо, вытерла руки о полотенце и пошла в дом ставить кофе. Баба Клава, разумеется, двинулась следом с проворством человека, которому вдруг срочно захотелось в помещение.
– Жесткий, – сказала, насыпая молотый кофе в турку. – Говорит «гражданочка». Смотрит как на нарушителя государственной границы. Молотком стучал в шесть утра.
– Ой, – баба Клава прижала руки к груди. – Страшный?
Я подумала.
– Нет.
