Ни единого намёка.
Муж оказался абсолютным злом воплоти, со всеми пороками, о каких сам же говорит, как о достоинствах, в высшей степени благостных.
Повернулась несчастная жена на другой бок и проворчала, делая нотацию сама себе, но с интонациями, присущими мужу:
— Глупая, какая же я глупая была, наивная дурочка. Как увидела жениха, тогда и надо было бежать, бежать, бежать, и даже в прачках я была бы себе хозяйкой, даже в кухарках получала бы пятнадцати рублей, и жила в своё удовольствие и за брата платить хватило бы, а теперь раба, и не помрёт он, такой хрыч меня в могилу загонит и снова женится на сироте, нас таких на его долгий век с лихвой. Что б ему.
Горючая слезинка скатилась на подушку, промелькнула одна наивная мысль, вот если бы генерал-губернатор к ним пожаловал, то она бы упала к нему в ноги и…
И ничего бы не сказала, а если и сказала, то мужу приказали бы тщательнее за женой следить. А уж Леонид Маркович её не только ужина, а и вовсе бы лишил всего пропитания.
Никаких идей спасения, совершенно никаких.
Понятное дело, что никуда она не сбежит, а если и сбежит, то её точно вернут или в монастырь отправят, на перевоспитание, и тогда с братцем совершенная катастрофа выйдет.
Ещё раз усердно помолилась и уснула.
Долго ли проспала, мало ли, но очнулась от грохота, да такого, что сердечко зашлось, ручки белые затряслись.
Гроза с громом? Шторм?
Мысли, не успев отойти ото сна, спутались, дрожью промелькнула в голове мысль, что всё пропало, и она сейчас прямиком попадёт в ад за то, что желает мужу скорой смерти.
Снова стук и громкий лай собак привели молодую грешницу в чувства.
— Хозяева! Срочно открывайте, карета генерал-губернатора на тракте сломалась! Не доехали до вас! Помощь нужна вёрст семь отсюда!
Старый конюх Гончаровых что-то крикнул и открыл ворота, Шурочка из-за раскидистого куста жасмина не смогла рассмотреть гонца в окно, но услышала, что в карете помимо самого генерал-губернатора, его жена и сынок, время уже за полночь, там вблизи достойного дома нет для их ночлега…
Наконец, и Леонид Маркович очухался, от одного упоминания о генерал-губернаторе его чуть «Кондрат не хватил», что-то проворчал в своих комнатах и вдруг шумно, торопливо постучал в спальню жены:
— Александра, собирайся, поедешь со мной, ежели что, поможешь жене Его Сиятельства, возьми с собой морсу, да пирога кусок, поторопись. И платье своё лучшее надень! Сопроводим почтенное семейство к помещице Авдеевой, у неё всегда есть комнаты свободные, а нам такие расходы не по карману…
Даже здесь он не посмел нарушить свои священные принципы и не взял на себя расходы на содержание даже такого высочайшего гостя, но Шурочка только обрадовалась. Ей тоже лишние трепетные хлопоты с постояльцами ни к чему, да и боязно, первый человек на губернии да под одной с ними крышей, да, Боже упаси от таких страстей.
Предупредила испуганного братца, что скоро вернётся, чтобы спал и ни о чём не волновался, быстро собралась, прогремела на кухне склянками, выбрала самую чистую, навела смородинного морса, завернула в чистый отрез пирог с обеда, прошептав: «Не побрезговали бы моей стряпнёй-то, а то опозоримся, они чай кулебяки в своих дворцах не едят».
— Да сколько тебя ждать-то, кулёма, Макар уж запряг, а ты всё возишься, э-эй. Дождь начинается, пшла быстрей в карету.
Леонид не на шутку встревоженный и сердитый, подтолкнул жену к выходу. Через несколько минут мужчины обговорили дело, и посыльный поехал перед каретой. Оказалось, что спор вышел из-за переправы через полноводную реку. Кучер предводителя посмел выразить сомнения на счёт, только что отремонтированного тремя крепкими досками моста в центре города, и попросил дозволения проехать вокруг, на пять вёрст дольше, но там-то выше по течению мост крепче да шире…
За то и получил строжайший выговор от Леонида Марковича, мол, кто он такой сомневаться деяниями и решениями самого председателя уездного дворянского собрания, в собрании мужи поумнее всех собрались и ежели постановили, что мост крепкий, значит, так тому и быть!
Ведомый этим постановлением, а ещё злостью на судьбу, что приходится служить у такого скряги, кучер влетел на горбатый, деревянный мост вслед за верховым гонцом, намереваясь на скорости проскочить опасное место.
Но лошадь оступилась, попав копытом в новую щель, дёрнулась от страха, и раздался немыслимо страшный, адский треск. Бедная Шурочка вцепилась в корзину с провиантом, зажмурилась и по женской привычке начала шептать молитву о спасении её грешной души.
Через несколько секунд всё было кончено.
Мост рухнул, утягивая за собой старенькую карету предводителя, который сам-то попытался выскочить в последний момент, забыв про жену, про долг чести и про генерал-губернатора в сломанной карете на тракте.
Река после двух недель проливных дождей напиталась влагой, наполнилась силами и безжалостно понесла куда-то брёвна, доски и разбитую карету, унося за собой испуганную до оцепенения Шурочку. Очередной удар о бревно и карета рассыпалась.
Сначала перед глазами женщины возникла леденящая душу тьма, а потом свет и тепло…
— Рай? Неужто так быстро, да и слава тебе, Господи, отмучилась, — прошептала Шурочка и благостно прикрыла глаза. Согрелась, вкусила райского блаженства, но вдруг услышала мужские раздражённые голоса где-то рядом:
— Вы обязаны эту женщину с того света вернуть и на ноги поставить, она лишь в глубоком обмороке, ничего серьёзного. Делайте что хотите, Казимир Сидорович, что угодно…
— Но помилуйте, она день в воде пробыла, пульс есть, но слаба, переохладилась. Тут от меня ничего не зависит, на всё воля Божия! — простонал старческий голос, очень похожий на голос городского лекаря, Шурочке захотелось отмахнуться от этих кошмаров, отогнать от себя говоривших, но не смогла.
Пришлось слушать и ужасаться:
— Наш прохиндей Гончаров всю городскую казну на её имя переписал, через три недели на обратном пути к нам обязательно заедет Генерал-губернатор с ревизией, и я не собираюсь отвечать перед судом за нерадивость Леонида Марковича. Вот у нас есть его жена, она теперь за все его грехи и в ответе, знаете же поговорку: «Муж и жена – одна сатана!», они в сговоре, вместе казну обкрадывали. Его не нашли, видать течением унесло, путь теперь она отдувается и на каторгу идёт за растраты. Оживляйте, иначе я вас тоже припишу к этой шайке-лейке! — прорычал злой голос, где-то вдали, там, где осталось бесчувственное тело несчастной.
— Помилуйте, не взыщите, сделаю, что смогу!
Неприятная, лекарственная жидкость вдруг проникла в приоткрытый рот Шурочки и её душа, что есть мочи завопила: «НЕ-Е-ЕТ!»
Но было уже поздно, райский сад начал меркнуть…
Этого Шурочка допустить не могла:
— ПОМОГИТЕ! Меня на каторгу хотят, невиноватая я-я-я-я! Помогите! — завопила её душа, распугивая райских птиц и сметая золотистую пыльцу райских цветов. Она сопротивлялась, но какая-то сила её неумолимо потянула назад, во тьму, боль и реальность. — Помогите, я столько страдала, чтобы оказаться здесь, помогите! О боже, что же я делаю, там же братик, ох…
Невинная душа в смятении вспыхнула, приняла свою долю и уже перестала бороться, готовая идти на муки ради брата, снова ожить и получить ещё одну порцию неприятностей, после которых в райский сад можно и не вернуться.
…И моя душа не вытерпела, в раю начинаешь чутко относиться к страданиям, оголённые, нежные души сопереживают, сострадают, и я тоже стала такой отзывчивой. Страх девочки пронзил меня и заставил действовать. В последний момент, когда золотые, сияющие врата вот-вот захлопнутся, я решительно оттолкнула несчастную душу и сама сделал тот шаг, о котором уже давненько задумывалась.
Чудесный райский сад оказался до жути скучным местом, негде развернуться деятельной натуре – бессменной председательнице СНТ «Одуванчик» Александре Петровне Дегтярёвой, женщине старой закалки, и с неуёмной жизненной энергией. Есть у меня ещё не только порох, но и перец, каким я охотно поделюсь с теми, кого так неистово испугалась молоденькая душа несчастной Шурочки.
Ух, как оно всё быстро-то, свет, туннель, тьма, боль и я вдруг открыла глаза!
Глава 4. Попаданка по собственной воле
Решившись на отчаянный шаг, а в большей степени на авантюру от скуки, даже на секунду не могла себе представить, что окажусь не просто в чужой жизни, теле, делах. А в совершенно иной реальности, вот к этому я оказалась совершенно не готова.
Ещё не успев осознать свой геройский поступок, не успев даже вдохнуть полной грудью и открыть глаза, как сразу же и получила первую пытку. Мне буквально стало понятно, отчего душа Шурочки неистово молила о пощаде. Стоило моим новым ресницам вздрогнуть, как горло снова обожгла какая-то едкая смесь, какую с упорным рвением вливает в меня сердитый мужчина в белом халате и ворчит, передразнивая кого-то:
— Спасите её, делайте, что хотите, я, по-вашему, кто? Лекарь! А не бог! Тьфу, сколько мороки, померла бабёнка, да и отмучилась, а то жила с таким скрягой затюканная донельзя. Глаза люди стыдливо отводили, чтобы не смотреть на её затрапезный вид. Может ей вовсе эта смерть во спасение, от такой жизни-то. Ох…
Он увлёкся реанимацией и не заметил, что я уже открыла глаза, да сказать ничего не могу из-за какого-то шланга, через который этот дуболом вливает в меня ядрёную гадость, отчего в животе началась нестерпимая резь.
— М-м-м-ма, гыть! — пытаюсь отогнать его от себя, оттолкнуть, отбиться, но перестаралась и слишком энергично ударила удивлённого реаниматолога по рукам, отчего его флакон с чудодейственной зеленоватой пакостью отлетел и со звоном разбился о стену, оставив ужасный, вонючий след.
Не теряя драгоценные секунды, выдёргиваю из себя гадкую трубку, пока мужик замер, не понимая, как реагировать на воскрешение фурии.
А я сейчас не просто фурия, я очень злая фурия.
— Вы с ума сошли? Это что за гадость? Яд? Кислота? Вам мало моих страданий и мучений, так решили ещё и напоследок все мои внутренности сжечь? Кх-х-х, да кто вас только допустил до лечения больных? Ну я вам…
Не успеваю договорить, что я им, в горле засвербело и защипало ещё сильнее.
— Так, мне приказано, так я и того… Оживил, выходит! Лекарство-то подействовало!
— Боже, ваше лекарство и каменную скульптуру оживит, и заставит сбежать. Дайте воды, жжёт всё нестерпимо. Скорее, воды…
Удивлённый результатами своего «эксперимента» и слегка заторможенный лекарь не с первого раза сообразил, подать мне стакан с водой.
Выпила залпом и слегка полегчало. И только сейчас в глазах прояснилось, а то была муть, в ушах звон. Про несчастное тело вообще молчу, всё ломит и болит нестерпимо.
Они её били? Отчего несчастная девушка в раю-то оказалась?
До меня начинает доходить ужас отчаянной ситуации, в какую я сама себя же и ввергла по глупости. И чего не сиделось среди райских цветов…
Пытаюсь приподняться, осмотреться, но лекарь настойчиво придавил меня за плечи к подушке, не позволяя встать.
— Сударыня, вам бы лежать. Вы же с моста в карете того, ну, это гакнулись, ушибов много, на голове ссадина, вся в синяках. Руки и ноги вроде целые, но лучше бы вам полежать денёк другой. Теперь всё обойдётся, там молодой человек сидит, плачет, напуган до обморока. Я вас укрою, вот так и позову его, успокойте мальчонку, что вы живы-то.
Он вроде бы спросил, но сам уже укутал меня одеялом и сразу впустил худющего мальчика, он и правда весь заплаканный, по-детски всхлипывает, но, увидев, что я живая, улыбнулся:
— Шурочка, ты живая? Шурочка. Только не помирай, родненькая, я без тебя сгину, не оставляй, родненькая…
Запричитал, заголосил, но тихонечко.
Как он похож на моего младшего сыночка в детстве, только мои крепенькие, а этот, ручки чуть толще спичек. Материнское сердце сжалось, не могу смотреть на голодных, напуганных детей. Даже не знаю, что ему сказать-то?
— Тут я, тут. Не помру, а ты хоть кушал? — каждое слово даётся мне с великим трудом.
— Какая-то тётка сердобольная принесла вчерась два варёных яичка и краюху хлеба с маслом. А после дядька корзину с едой оставил. Сытый я, сытый. Но ты-то как, милая моя?
Ответить не успеваю, потому как в комнату ворвался бравый и слегка свирепый мужчина. Заметив мальчика, замер у входа, что-то шепнул лекарю, а тот усердно кивнул и с заметной гордостью объявил о чуде, мол, вернул с того света, прям воскрешение Лазаря, хоть в газеты пишите, хоть статью в «Медицинский вестникЪ» публикуйте…
Решительный незнакомец не позволил допеть лекарю дифирамбы в свою же честь и попросил на выход, но уже спокойно, без той агрессии, с какой влетел только что в комнатку.
— Малец, выйди-ка, и вы, Казимир Сидорович, оставьте нас наедине с Александрой Андреевной.
Лекарь приобнял мальчика за плечи и вывел, уговаривая, что всё теперь будет хорошо и покойно, и можно не волноваться и не плакать.
Дверь закрылась, а я уставилась на нового персонажа. И теперь окончательно осознала, что влипла в настоящие неприятности. И дело не в том, как этот мужчина смотрит на меня, а в том, как он выглядит.
Высокий, крепкий, тёмные, вьющиеся волосы замысловато уложены с живописным чубчиком, и совершенно неуместные бакенбарды, значительно добавляющие ему возраст. Внешность скорее заурядная, ничего такого выдающегося, кроме очень густых бровей и таких же густых ресниц. Но одежда…
Он одет не просто винтажно, а как персонаж из «Пиковой дамы» или «Евгения Онегина».
Промелькнула мысль, что он сейчас откроет рот и запоёт арию, но он не запел.
Он прогудел, как пароход:
— Сударыня, я не так давно назначен в наш город городничим. Мы с вами не встречались, посему позвольте представиться.
— Позволяю, — может, я зря его перебила, но он просто меня заворожил своим необычным видом.
— Кхм, так вот я городничий, отставной офицер Демид Ефимович Макаров.
— Очень приятно, хотите сказать, что со мной произошло? Рассказывайте, городничий, надо же…
Кажется, я своими репликами сбиваю прямолинейный ход его мыслей.
— И это тоже, вашего мужа так и не нашли. Прошу прощения за неприятные подробности, но его либо унесло течением, которое нынче слишком уж бурное. Либо зацепило за корягу где-то в омуте. Это прискорбно, особенно в свете последних событий, какие вскрылись.
— А есть ещё какие-то события? Нашего падения с моста недостаточно? И пыток какой-то гадостью с трубкой до самой опы, ветеринары и те, более деликатны, и вы влетели, как… Даже не знаю, хоть бы толику тактичности, ей-богу, я могла быть неодета! Только что с того света, вы буквально вырвали меня из райского сада и сразу…
Я на секунду задумалась, как более деликатно назвать его бесцеремонное поведение и вообще всё, что сейчас происходит, а он воспользовался затишьем и вдруг обиделся:
— Послушайте, оставьте свой саркастический тон, я понимаю ваше состояние, но вы смотрите на меня и говорите с таким видом, словно я чурбан неотёсанный…
Смотрите, какой неженка…
— Ни в коем случае, с чего вы взяли. Даже в мыслях не было называть вас чурбаном. (До этого момента).
— Вот именно, но ваши действия говорят об обратном. Помещик Угрюмов, как один из членов городского совета утверждает, что ваш муж и вы изрядно обворовали казну, где средства непонятно. Дом обыскали, документов не нашли, денег и подавно. Мост в центре города разрушен, генерал-губернатор был вынужден ночевать на тракте под дождём в карете и ждать помощи, другими словами, дела ваши плачевны. Молитесь, чтобы вашего мужа нашли живым и вменяемым. Чтобы до возвращения губернатора из столицы, мы смогли предоставить Его сиятельству все отчёты по расходам. В управе, на почте, и вот даже лекарю, не говоря уже про меня и моих подчинённых денежное довольствие должны были выдать третьего дня, а его нет. Это уже дело подсудное…
— Простите, а я тут при чём? — вот сейчас мне реально захотелось назвать его чурбаном. Шурочка же всего лишь безропотная жена, молчаливая тень и прислуга…
— А при том, что после смерти казначея прошлой зимой, ваш муж назначил на эту должность вас. Так что, вы тут очень даже при чём. Если не вернёте казну, пеняйте на себя…
Глава 5. Пустошь
Городничий напугал до икоты, ещё раз долгим взглядом оценил, в каком я состоянии, наверное, осознал, что пока с меня что-то требовать бессмысленно, убежал на поисковую операцию. А я хотела бы сказать, что у «мужа» был такой мерзкий и вредный характер, и искать его надо не вниз по течению, а выше. Но не стала усугублять своё плачевное состояние.
