Сначала перед глазами женщины возникла леденящая душу тьма, а потом свет и тепло…
— Рай? Неужто так быстро, да и слава тебе, Господи, отмучилась, — прошептала Шурочка и благостно прикрыла глаза. Согрелась, вкусила райского блаженства, но вдруг услышала мужские раздражённые голоса где-то рядом:
— Вы обязаны эту женщину с того света вернуть и на ноги поставить, она лишь в глубоком обмороке, ничего серьёзного. Делайте что хотите, Казимир Сидорович, что угодно…
— Но помилуйте, она день в воде пробыла, пульс есть, но слаба, переохладилась. Тут от меня ничего не зависит, на всё воля Божия! — простонал старческий голос, очень похожий на голос городского лекаря, Шурочке захотелось отмахнуться от этих кошмаров, отогнать от себя говоривших, но не смогла.
Пришлось слушать и ужасаться:
— Наш прохиндей Гончаров всю городскую казну на её имя переписал, через три недели на обратном пути к нам обязательно заедет Генерал-губернатор с ревизией, и я не собираюсь отвечать перед судом за нерадивость Леонида Марковича. Вот у нас есть его жена, она теперь за все его грехи и в ответе, знаете же поговорку: «Муж и жена – одна сатана!», они в сговоре, вместе казну обкрадывали. Его не нашли, видать течением унесло, путь теперь она отдувается и на каторгу идёт за растраты. Оживляйте, иначе я вас тоже припишу к этой шайке-лейке! — прорычал злой голос, где-то вдали, там, где осталось бесчувственное тело несчастной.
— Помилуйте, не взыщите, сделаю, что смогу!
Неприятная, лекарственная жидкость вдруг проникла в приоткрытый рот Шурочки и её душа, что есть мочи завопила: «НЕ-Е-ЕТ!»
Но было уже поздно, райский сад начал меркнуть…
Этого Шурочка допустить не могла:
— ПОМОГИТЕ! Меня на каторгу хотят, невиноватая я-я-я-я! Помогите! — завопила её душа, распугивая райских птиц и сметая золотистую пыльцу райских цветов. Она сопротивлялась, но какая-то сила её неумолимо потянула назад, во тьму, боль и реальность. — Помогите, я столько страдала, чтобы оказаться здесь, помогите! О боже, что же я делаю, там же братик, ох…
Невинная душа в смятении вспыхнула, приняла свою долю и уже перестала бороться, готовая идти на муки ради брата, снова ожить и получить ещё одну порцию неприятностей, после которых в райский сад можно и не вернуться.
…И моя душа не вытерпела, в раю начинаешь чутко относиться к страданиям, оголённые, нежные души сопереживают, сострадают, и я тоже стала такой отзывчивой. Страх девочки пронзил меня и заставил действовать. В последний момент, когда золотые, сияющие врата вот-вот захлопнутся, я решительно оттолкнула несчастную душу и сама сделал тот шаг, о котором уже давненько задумывалась.
Чудесный райский сад оказался до жути скучным местом, негде развернуться деятельной натуре – бессменной председательнице СНТ «Одуванчик» Александре Петровне Дегтярёвой, женщине старой закалки, и с неуёмной жизненной энергией. Есть у меня ещё не только порох, но и перец, каким я охотно поделюсь с теми, кого так неистово испугалась молоденькая душа несчастной Шурочки.
Ух, как оно всё быстро-то, свет, туннель, тьма, боль и я вдруг открыла глаза!
Глава 4. Попаданка по собственной воле
Решившись на отчаянный шаг, а в большей степени на авантюру от скуки, даже на секунду не могла себе представить, что окажусь не просто в чужой жизни, теле, делах. А в совершенно иной реальности, вот к этому я оказалась совершенно не готова.
Ещё не успев осознать свой геройский поступок, не успев даже вдохнуть полной грудью и открыть глаза, как сразу же и получила первую пытку. Мне буквально стало понятно, отчего душа Шурочки неистово молила о пощаде. Стоило моим новым ресницам вздрогнуть, как горло снова обожгла какая-то едкая смесь, какую с упорным рвением вливает в меня сердитый мужчина в белом халате и ворчит, передразнивая кого-то:
— Спасите её, делайте, что хотите, я, по-вашему, кто? Лекарь! А не бог! Тьфу, сколько мороки, померла бабёнка, да и отмучилась, а то жила с таким скрягой затюканная донельзя. Глаза люди стыдливо отводили, чтобы не смотреть на её затрапезный вид. Может ей вовсе эта смерть во спасение, от такой жизни-то. Ох…
Он увлёкся реанимацией и не заметил, что я уже открыла глаза, да сказать ничего не могу из-за какого-то шланга, через который этот дуболом вливает в меня ядрёную гадость, отчего в животе началась нестерпимая резь.
— М-м-м-ма, гыть! — пытаюсь отогнать его от себя, оттолкнуть, отбиться, но перестаралась и слишком энергично ударила удивлённого реаниматолога по рукам, отчего его флакон с чудодейственной зеленоватой пакостью отлетел и со звоном разбился о стену, оставив ужасный, вонючий след.
Не теряя драгоценные секунды, выдёргиваю из себя гадкую трубку, пока мужик замер, не понимая, как реагировать на воскрешение фурии.
А я сейчас не просто фурия, я очень злая фурия.
— Вы с ума сошли? Это что за гадость? Яд? Кислота? Вам мало моих страданий и мучений, так решили ещё и напоследок все мои внутренности сжечь? Кх-х-х, да кто вас только допустил до лечения больных? Ну я вам…
Не успеваю договорить, что я им, в горле засвербело и защипало ещё сильнее.
— Так, мне приказано, так я и того… Оживил, выходит! Лекарство-то подействовало!
— Боже, ваше лекарство и каменную скульптуру оживит, и заставит сбежать. Дайте воды, жжёт всё нестерпимо. Скорее, воды…
Удивлённый результатами своего «эксперимента» и слегка заторможенный лекарь не с первого раза сообразил, подать мне стакан с водой.
Выпила залпом и слегка полегчало. И только сейчас в глазах прояснилось, а то была муть, в ушах звон. Про несчастное тело вообще молчу, всё ломит и болит нестерпимо.
Они её били? Отчего несчастная девушка в раю-то оказалась?
До меня начинает доходить ужас отчаянной ситуации, в какую я сама себя же и ввергла по глупости. И чего не сиделось среди райских цветов…
Пытаюсь приподняться, осмотреться, но лекарь настойчиво придавил меня за плечи к подушке, не позволяя встать.
— Сударыня, вам бы лежать. Вы же с моста в карете того, ну, это гакнулись, ушибов много, на голове ссадина, вся в синяках. Руки и ноги вроде целые, но лучше бы вам полежать денёк другой. Теперь всё обойдётся, там молодой человек сидит, плачет, напуган до обморока. Я вас укрою, вот так и позову его, успокойте мальчонку, что вы живы-то.
Он вроде бы спросил, но сам уже укутал меня одеялом и сразу впустил худющего мальчика, он и правда весь заплаканный, по-детски всхлипывает, но, увидев, что я живая, улыбнулся:
— Шурочка, ты живая? Шурочка. Только не помирай, родненькая, я без тебя сгину, не оставляй, родненькая…
Запричитал, заголосил, но тихонечко.
Как он похож на моего младшего сыночка в детстве, только мои крепенькие, а этот, ручки чуть толще спичек. Материнское сердце сжалось, не могу смотреть на голодных, напуганных детей. Даже не знаю, что ему сказать-то?
— Тут я, тут. Не помру, а ты хоть кушал? — каждое слово даётся мне с великим трудом.
— Какая-то тётка сердобольная принесла вчерась два варёных яичка и краюху хлеба с маслом. А после дядька корзину с едой оставил. Сытый я, сытый. Но ты-то как, милая моя?
Ответить не успеваю, потому как в комнату ворвался бравый и слегка свирепый мужчина. Заметив мальчика, замер у входа, что-то шепнул лекарю, а тот усердно кивнул и с заметной гордостью объявил о чуде, мол, вернул с того света, прям воскрешение Лазаря, хоть в газеты пишите, хоть статью в «Медицинский вестникЪ» публикуйте…
Решительный незнакомец не позволил допеть лекарю дифирамбы в свою же честь и попросил на выход, но уже спокойно, без той агрессии, с какой влетел только что в комнатку.
— Малец, выйди-ка, и вы, Казимир Сидорович, оставьте нас наедине с Александрой Андреевной.
Лекарь приобнял мальчика за плечи и вывел, уговаривая, что всё теперь будет хорошо и покойно, и можно не волноваться и не плакать.
Дверь закрылась, а я уставилась на нового персонажа. И теперь окончательно осознала, что влипла в настоящие неприятности. И дело не в том, как этот мужчина смотрит на меня, а в том, как он выглядит.
Высокий, крепкий, тёмные, вьющиеся волосы замысловато уложены с живописным чубчиком, и совершенно неуместные бакенбарды, значительно добавляющие ему возраст. Внешность скорее заурядная, ничего такого выдающегося, кроме очень густых бровей и таких же густых ресниц. Но одежда…
Он одет не просто винтажно, а как персонаж из «Пиковой дамы» или «Евгения Онегина».
Промелькнула мысль, что он сейчас откроет рот и запоёт арию, но он не запел.
Он прогудел, как пароход:
— Сударыня, я не так давно назначен в наш город городничим. Мы с вами не встречались, посему позвольте представиться.
— Позволяю, — может, я зря его перебила, но он просто меня заворожил своим необычным видом.
— Кхм, так вот я городничий, отставной офицер Демид Ефимович Макаров.
— Очень приятно, хотите сказать, что со мной произошло? Рассказывайте, городничий, надо же…
Кажется, я своими репликами сбиваю прямолинейный ход его мыслей.
— И это тоже, вашего мужа так и не нашли. Прошу прощения за неприятные подробности, но его либо унесло течением, которое нынче слишком уж бурное. Либо зацепило за корягу где-то в омуте. Это прискорбно, особенно в свете последних событий, какие вскрылись.
— А есть ещё какие-то события? Нашего падения с моста недостаточно? И пыток какой-то гадостью с трубкой до самой опы, ветеринары и те, более деликатны, и вы влетели, как… Даже не знаю, хоть бы толику тактичности, ей-богу, я могла быть неодета! Только что с того света, вы буквально вырвали меня из райского сада и сразу…
Я на секунду задумалась, как более деликатно назвать его бесцеремонное поведение и вообще всё, что сейчас происходит, а он воспользовался затишьем и вдруг обиделся:
— Послушайте, оставьте свой саркастический тон, я понимаю ваше состояние, но вы смотрите на меня и говорите с таким видом, словно я чурбан неотёсанный…
Смотрите, какой неженка…
— Ни в коем случае, с чего вы взяли. Даже в мыслях не было называть вас чурбаном. (До этого момента).
— Вот именно, но ваши действия говорят об обратном. Помещик Угрюмов, как один из членов городского совета утверждает, что ваш муж и вы изрядно обворовали казну, где средства непонятно. Дом обыскали, документов не нашли, денег и подавно. Мост в центре города разрушен, генерал-губернатор был вынужден ночевать на тракте под дождём в карете и ждать помощи, другими словами, дела ваши плачевны. Молитесь, чтобы вашего мужа нашли живым и вменяемым. Чтобы до возвращения губернатора из столицы, мы смогли предоставить Его сиятельству все отчёты по расходам. В управе, на почте, и вот даже лекарю, не говоря уже про меня и моих подчинённых денежное довольствие должны были выдать третьего дня, а его нет. Это уже дело подсудное…
— Простите, а я тут при чём? — вот сейчас мне реально захотелось назвать его чурбаном. Шурочка же всего лишь безропотная жена, молчаливая тень и прислуга…
— А при том, что после смерти казначея прошлой зимой, ваш муж назначил на эту должность вас. Так что, вы тут очень даже при чём. Если не вернёте казну, пеняйте на себя…
Глава 5. Пустошь
Городничий напугал до икоты, ещё раз долгим взглядом оценил, в каком я состоянии, наверное, осознал, что пока с меня что-то требовать бессмысленно, убежал на поисковую операцию. А я хотела бы сказать, что у «мужа» был такой мерзкий и вредный характер, и искать его надо не вниз по течению, а выше. Но не стала усугублять своё плачевное состояние.
Через несколько минут гул в доме стих. Все, кроме мальчика ушли. Видать, обыскивали с пристрастием, да ничего не нашли.
Лекарь хоть и сказал, чтобы я лежала, но чувствую, нет у меня такой возможности. Иначе тёпленькую из постели и заберут куда следует, за растрату казны даже в нашем мире наказания суровые, а тут могут каторгу «выписать» вместо санаторно-курортного лечения.
Откинула одеяло, обнаружила себя в очень старой, застиранной донельзя, ночной рубахе, задрала её повыше и осмотрела ноги, покрытые синяками, как пятнами на далматинцах. Судя по боли на спине, на попе, на голове, и на руках синих пятен тоже не счесть.
Но пошевелила конечностями, согнула, разогнула ноги, руки, слегка покрутила головой и приняла решение, что уже вполне здорова, чтобы начать бороться за свою новую жизнь!
Надо сказать, что тело мне очень понравилось. Крепенькое, формы округлые, но не дряблые. Грудь большая, талия тонкая, а бёдра по-женски широкие, но не огромные. Очень женственная фигура. Осталось дело за малым, познакомиться со своим новым лицом.
С трудом обнаружила зеркальце, закреплённое на четыре небольших гвоздиках внутри дверцы шкафа. Набралась смелости, чтобы не грохнуться в обморок от избытка эмоций, и открыла шкаф шире, чтобы моё отражение появилось в зеркальце.
Замираю…
— Хорошенькая… Странно, что для такой милашки не нашлось мужа более достойного, и почему за такого скупердяя отдали? Очень странно.
Провожу пальчиками по гладкой коже, поворачиваюсь и так, и эдак, но сколько-нибудь значимого изъяна не нахожу. Очень симпатичная женщина. Только синяк на щеке, царапина на лбу и волосы так всклокочены, что стали похожи на старую-старую мочалку.
Либо стричь налысо, либо пытаться вычёсывать. Я всегда ходила с очень короткой стрижкой, и сейчас бы сама состригла бы все колтуны, но увы, в этом мире иные правила жизни. Всё позор: не так оделась – позор, коротко стриженная – позор, слишком красивая, тоже, наверное, позор.
Вслух себе же и ответила, но скорее для того, чтобы привыкнуть с нормальным звучанием приятного женского голоса, каким я теперь буду разговаривать, до следующего возвращения в Райский сад:
— Коротко подстригусь, местные не поймут, хотя тоже вариант, прикинуться дурочкой после падения, да той пакости, какую в меня влил лекарь, и… И у меня заберут мальчика, дом, и потом и волю, отправят в лечебницу, и тысячу раз пожалею, что решилась ожить вместо Шурочки.
Вот так рассуждая о стрижке, я вдруг окончательно осознала, что обстоятельства сложились катастрофически. Нет ни единого варианта, чтобы соскочить с проблем. За всё придётся отвечать в полной мере. Но я намерена вернуться в Райский сад, когда придёт время, потому никаких компромиссов.
В дверь тихонько постучали:
— Шурочка, все ушли, может быть, тебе чаю согреть? — послышался тихий голос Алёши, это имя вдруг всплыло в подсознании.
— Я уже встала, сейчас оденусь, и посмотрим, что у нас есть на кухне. Боже, если денег нет совсем, то нам уже сегодня не на что будет купить еды. Никто и не поверит, что мы настолько нищие, по вине Леонида.
Поспешно отыскала в шкафу старенькое платье, влезла в него и обулась в сношенные до неприличия, домашние туфли из затёртого гобелена и вышла, пора мне осмотреться. И постараться вспомнить все тайны этого просторного дома.
Муженёк явно переводил деньги в какие-то ценности, золото или ценные бумаги. На счетах краденую казну хранить опасно.
Если сумма внушительная, значит, в этом доме где-то есть клад!
— Как хорошо, что ты выжила!
— Не могла иначе, уже в раю была, видела райских птиц, ангелочков, и вернулась к тебе. Так что, не переживай, в раю о наших бедах знают, обещали помочь…
— Правда?
— Очень на это надеюсь. У меня к тебе одна огромная просьба, сейчас согреем чай, а после тебе придётся вычесать мою голову, пока плавала в реке, волосы спутались так, что сама их расчесать не смогу.
— Конечно, расчешу, соседи сказали, чтобы мы обращались, если что случится. Мне и рубашку со штанами ссудили, уж давно такой приличной одежды не носил. Но скорее, чтобы не смотреть на мой затрапезный вид. Прибыл я до вас как оборванец-босяк, стыдно, но обокрали меня злые люди на первом же полустанке.
Он вдруг заговорил по-взрослому, сокрушаясь над своими мытарствами, но не отчаиваясь. Кажется, упоминание о райском саде подействовали успокаивающе не только на меня, но и на него.
Наступил мой черёд удивиться:
— Правда? Не только райская помощь, но и человеческая. Это очень согревает душу. Значит, хорошие люди в этом городе живут.
— Да, хорошие. А как же мы теперь?
— Как-то справимся. Сегодня мы перебьёмся чем Бог послал, отдохнём, и ты меня расчешешь, а завтра придётся перепроверить весь дом, все бумаги…
— Большую коробку с бумагами из тёмной комнаты вынес тот господин, что приходил к тебе. Страшный.
— Вынес? Документы?
— Да, приказал отвезти в управу, и будут всё проверять. Они на тебя ополчились или на твоего мужа?
— Вот теперь и не знаю, — мы резко сменили направление, от кухни вернулись в кабинет Гончарова и обмерли от неприятного зрелища.
Все дверцы шкафов с книгами распахнуты, ящики массивного письменного стола и небольшого бюро в углу выдвинуты. И всё почти пустое, кроме книг, они как стояли никому не нужные, так и продолжают стоять, только Шурочка порой почитывала какие-то тома энциклопедий да романов. Гончарову сие занятие претило, пустая трата времени, но раз у всех почтенных людей есть библиотека, то и у него должна быть, купленная у старьёвщика за рубль, и собранная кем-то ещё лет пятьдесят назад.
Будь мы в столице, то, наверное, букинисты бы оценили раритетные издания. По сути, единственное богатство в этом доме – эти книги. Но они в уездном городишке никому и даром не нужны.
Во всём остальном дела совершенно ужасные. Я даже не смогу проверить, в каких бумагах муж заставлял расписываться жену, под какую каторгу он её подвёл. Уже начинаю мысленно просить вселенную вернуть этого старого козла, и пусть сам отвечает за казнокрадство. Уж я его выведу на чистую воду…
