Я слышала эту легенду столько раз, что живо рисовала ее в своем воображении. Дитя – тех же лет, что была я, когда попала в Ашлин, – лежит в темной воде перед завороженными зрителями. Меня переполняла гордость оттого, что брошенное дитя – такое же, как я, – стало самой важной фигурой в святейшей легенде Траума. Даже если у сироты из легенды не было имени.
Матушка рассказывала дальше:
– Когда дитя очнулось, больное и ослабевшее, оно поведало случайным прохожим о шести неземных созданиях, что посетили его сон, – о смутных фигурах с каменными предметами в руках – реликвиями, что обладали неимоверной силой. Рассказ сироты быстро разошелся по округе, жители деревень потянулись на холм, чтобы увидеть родник. Снова и снова дитя пило воду и грезило. Спустя какое-то время оно догадалось, что символы каменных реликвий таят в себе вещие знамения. Так и нарекли богов, которые ими владели.
– Вещих богов, – прошептала я.
– Вещих богов, – повторила матушка. Она указала пальцем на окна в вышине, и все собравшиеся в святилище подняли взгляды на витражи. – Вещему с каменной монетой дитя дало имя Ловкий Разбойник. Вещий с чернильницей стал Изможденным Писарем. Вещий с каменным веслом был назван Рьяным Гребцом. Хозяйка колокольчика – Верной Лесничей. – Она указала на пятое арочное окно. – А Безутешная Ткачиха хранит священное грузи́ло.
Матушка кивнула на последний витраж – большое окно-розетку.
– Но у шестого бога ничего не было. Он вообще ничем себя не проявлял, лишь иногда представал перед взорами людей в виде бледного мотылька с нежными крылышками. Одни говорят, мол, он показывается в миг твоего рождения, другие верят, будто он приходит прямо перед смертью. Что из этого правда, – матушка развела ладони, словно две чаши весов, – нам не дано знать. Мы можем читать знамения богов, но не нам их оспаривать. Мотылек переменчив, недосягаем – его не в силах познать даже Провидицы. – Она приложила к груди затянутую в перчатку руку. – Разумеется, есть те, кто верит, что Вещие боги – не просто обитатели мира грез. Что Мотылек и прочие живут среди нас – скрываются в поселениях, уничтожают жутких спрайтов и вершат судьбу Траума своими магическими реликвиями. Вездесущие – и вечно наблюдающие.
Во рту у меня скопилась слюна, густая, с привкусом железа. Время почти пришло.
– И вот, – провозгласила матушка, – мы оказались в сердце величайшей легенды Траума. Над родником на холме воздвигли грандиозный собор, и туда привезли других покинутых детей, чтобы те грезили. И стали они дочерьми Ашлина, чтимыми повсеместно Провидицами. Был коронован король, и пять поселений Траума объединила вера, дав рождение Королевству Каменного родника. Рыцарям короля было поручено защищать веру так же ревностно, как и поселения – от спрайтов.
Матушка умолкла. Она возвышалась над юным Бенедиктом Кастором, который упорно не отрывал взгляд от собственных ног.
– И король поклялся быть скорее смиренным просителем, нежели владыкой, поклялся, что не станет брать бразды власти в свои руки ради личной выгоды – никогда не станет искать Вещих богов или их реликвии ради собственного могущества или тщеславия. Ибо, в конце концов, все мы тут лишь просители. Будь то ремесленник или король, рыцарь, сирота или Провидица – вера для нас едина. Она, как и собор Ашлин, служит опорой для жителей Траума. И хотя у каждого из нас свои убеждения, мы не должны забывать – именно боги правят Траумом. Именно они дают нам знамения. Мы же – лишь свидетели их чудес. Ученики их пророчеств. – Она призывно воздела руки. – Всего лишь гости у врат их величия.
– Всего лишь гости, – отозвалась я.
– Всего лишь гости, – пробормотал король.
– Всего лишь гости, – эхом откликнулись рыцари.
Горгульи подобрались ближе к роднику.
Я прерывисто вздохнула.
– Какое имя, обагренное кровью, ты назовешь Вещим богам? – спросила я короля.
Он замешкался с ответом, словно и вовсе про меня забыл.
– Бенедикт Кастор Третий.
Матушка опустила ладони мне на плечи.
– Ложись, – велела она.
Я повиновалась, и меня окутали запах гниющих цветов, вкус крови, маслянистая вода – они были повсюду. Я лежала в купели родника на спине, взирая на простирающиеся наверху своды Ашлинга, на окна собора, что горели светом, пока я пребывала во тьме.
Матушка склонилась надо мной и отдала последнее решительное повеление:
– Окунись в грезы.
Она нажала мне на ключицу так сильно, что наверняка оставила синяк.
Я скользнула в жуткий холод родника. Зажмурилась, открыла рот. Вода хлынула в горло, и я ею захлебнулась. Тело содрогнулось раз, другой – по поверхности пошла рябь. А потом я сделала то, к чему привыкла с самого первого дня в Ашлине.
Утонула.
Меня охватила боль, страшная боль, а после…
Ничто. Слепящее прозрачное ничто.
Я лежала на чистом каменном полу, глядя вверх в те же окна, что прежде. Но теперь они казались выше, сводчатый потолок собора затянуло дымкой, словно он парил где-то в небесах.
Горгульи, Провидицы – как и матушка с королем и его рыцарями – все исчезли. Не осталось даже скамей из красного дерева. Я лежала одна в бледном потустороннем образе Ашлина, которого в настоящем мире не существовало.
Я поднялась. Одеяние исчезло. На мне не осталось ни клочка ткани, кроме тонкого покрова на глазах. Я осмотрела свое обнаженное тело: волосы, плоть, жирок, мускулы, кости… В горле булькнул странный смех. Испив крови с водой и утонув в роднике, я всегда ощущала себя непомерно раздувшейся. Словно вместив внутрь всю эту тяжесть, я становилась бесконечной. Меня мутило от отвращения к себе и пьянило от гордости.
На краю поля зрения мелькнула тень. Я повернулась, но тень тут же дрогнула и исчезла.
В огромном пространстве я казалась себе крошечной.
– Вещие боги! – позвала я. – Я ваша посланница, ваша вестница – всего лишь гость в вашем мире. Я пришла за Прорицанием.
Тишина. А потом…
Собор пошел рябью. Его залил свет, и все вокруг – колонны, окна и выступы – поплыло в призрачном сиянии. Я шагала сквозь это бледное ничто, преодолевая вязкость, и сердце мое трепетало как у крошечной пичужки колибри.
Собор тряхнуло сильнее. Белое пространство испещрили темные точки, будто пятна на ткани.
– Я испила крови Бенедикта Кастора Третьего! – еще раз громко повторила я. – Я пришла за Прорицанием.
Собор задрожал…
И будто схлопнулся.
Пол ушел из-под ног, я провалилась сквозь лучи света, пронзающие тьму. В животе екнуло, руки и ноги онемели, меня охватило ощущение падения.
Мелькнула во мраке вспышка серебра, а потом…
Я ударилась сначала коленями, затем руками. Поверхность под ними была холодной, жесткой и зыбкой. Я подавила стон и покачнулась. Повалилась, перевернулась и покатилась, как скалка по тесту. Послышался перезвон, а когда я перестала катиться – голая и покрытая синяками, – сумела все же собраться с силами и сесть.
Монеты. Я упала на гору монет. Сотни, тысячи монет грудами лежали в темной комнате.
Я огляделась. Посмотрела вверх. Там висели пурпурные штандарты, в высоких окнах голубело небо. И все же я различила призрачные колонны собора, его сводчатые потолки – холодное нутро Ашлина.
К этому времени меня должны были уже вытащить из родника. Как только Провидица, утонув, лишалась чувств, ее доставали из воды и укладывали грезить на алтаре – распростертую, с раскинутыми руками, словно жертвенное подношение богам.
Я все еще слышала звуки, которые доносились из реального мира, только неразборчиво.
– Что там? – окликнул далекий голос матушки.
Я открыла рот, хотела дать ответ…
И увидела ее – монету, что отличалась от остальных. Она парила в воздухе. Одна сторона была гладкая, другая – темная и с шероховатыми бороздами.
– Монета Ловкого Разбойника, – провозгласила я. – Я ее вижу. Шершавую сторону! – Я прерывисто выдохнула. – Дурное предзнаменование.
Если матушка и сказала мне что-то, я уже не услышала. Пол под ногами исчез, монеты потоком хлынули во тьму, и я вместе с ними.
Издав неподобающий крик, я приземлилась на ковер из шерсти. Монеты пропали, словно их и не было. Я оказалась в ином месте – в мрачном коридоре с высокими стенами, покрытыми росписью, но, как ни вглядывалась в изображения, рассмотреть их не сумела. Кажется, там были какие-то тела – как и я, обнаженные, изогнувшиеся в самых причудливых позах.
Высоко над головой, едва различимый, нависал сводчатый потолок Ашлина.
Я бесшумно ступала по ковру, но сердце лихорадочно колотилось. Когда тонешь в волшебном роднике Ашлина, видишь в грезах Вещих богов – всегда так и происходит. Больно. Жутко. Не важно, сколько раз я участвовала в Прорицаниях, меня вечно преследовало острое ощущение, словно я угодила в ловушку, словно кто-то незримый – вроде бы фигура в капюшоне – наблюдал за мной, и тьма сгущалась на краях поля зрения.
Поясница, подмышки, даже ступни босых ног – все покрылось влажным потом.
Вдруг я поняла: это не просто пот. Что-то холодное натекло мне под ноги, просачиваясь между пальцев.
И тут я увидела чернильницу в конце коридора: из нее на ковер, точно кровь из раны, сочилась чернота.
– Чернильница Изможденного Писаря! – как можно громче провозгласила я. – Перевернутая. Чернила растеклись. Ужасный знак.
Сверху послышался шепот. А потом чернильница и ковер в придачу с коридором исчезли, осталась лишь я – падать сквозь мрак и ничто в белесый свет. По лицу хлестнул порыв ветра. На сей раз падение не смягчили ни ковер, ни монеты. Меня встретили только безжалостный зазубренный сланец и горные камни. Я выставила руки, чтобы не так сильно удариться…
И рухнула на валун, сломав ключицу.
– Где ты теперь, Шестая?
Меня пронзила невероятная боль; заскрежетав зубами, я сглотнула тошнотворный комок, что подкатил к горлу.
– Шестая?! – Эхом разнесся над горами голос матушки, все такой же властный.
Однажды мне довелось наблюдать, как грезит Четвертая. Я была юна и любопытна и хотела понять, как я выгляжу во время Прорицания, но потом вид утонувшей Четвертой настолько выбил меня из колеи, что я едва не сбежала.
Матушка – я и не догадывалась, что она такая сильная, – вытащила Четвертую из родника, будто та весила не больше метлы, и уложила навзничь на алтаре. Мне всегда казалось, что Провидицы в ритуале обязательно молотят руками и ногами, может, даже корчатся. Получать знаки Вещих – все равно что погружаться в кошмары; в затуманенном состоянии я испытывала столь же сильную боль, как и наяву.
Но Четвертая просто… лежала на алтаре, с совершенно безмятежным видом. Лишь из едва приоткрытых губ доносился голос, что оживлял это тревожное зрелище. Она стонала – и кричала. Позже Четвертая поделилась со мной, что приземлилась на груду монет Ловкого Разбойника, и падение на спину выбило из нее дух. А я слышала только вздох и видела только неподвижную деву во влажном шелковом одеянии, которая с распростертыми руками застыла на священном алтаре.
И по какой-то необъяснимой причине мне это понравилось. Осознание, сколько боли я способна вынести, не выдавая этого окружающим, придавало мне сил.
И пусть даже эту треклятую ключицу невыносимо ломило.
Я оперлась на здоровую руку и встала на колени. Грудь и живот покрывали царапины от камней. Впереди синело озеро, окруженное семью остроконечными вершинами, такими крутыми и острыми, что они были похожи на когти великана из древних легенд.
Но я выискивала взглядом не их, а воду. Прозрачную голубую воду и большое каменное весло, зависшее над озером.
– Я в горах, – выдавила я, стиснув зубы. – Весло Рьяного Гребца не касается воды, течения нет. Еще одно дурное предзнаменование для короля.
В животе ухнуло – опять! – и вот я уже не стою на скалах, глядя на воду, я одна среди деревьев. От перелома ключицы и порезов на коже не осталось и следа. Я очутилась в роще, окруженная бледными стволами берез, вокруг – ни души.
Но я здесь была не одна.
Сквозь усыпанные желтыми листьями верхушки берез струился теплый свет. Веток не было видно, стволы покачивались на ветру, словно болезненные руки, что тянутся к призрачным сводам Ашлина.
Я прислушалась. Вот оно. Звон колокольчика, подвешенного на дереве впереди. Каменный колокольчик неуверенно звякнул несколько раз.
– Колокольчик Верной Лесничей звонит вразнобой! – провозгласила я. – Плохой знак.
Голоса матушки я не слышала. Лишь вообразила себе, как злорадно щурятся ее глаза под покровом, пока она наблюдает за королем Кастором. Четыре реликвии – четыре дурных знамения.
Осталось последнее.
Звон колокольчика резко оборвался.
Лес затих. Деревья – березы – стояли очень тесно, сомкнув стволы, словно подобрались ближе, чем прежде, как стая волков, которая окружает заблудшего оленя. Вблизи я разглядела, что их светлая кора не была полупрозрачной или тонкой, как у обычной березы. Нет. Кора была пятнистой. Отяжелевшей. Похожей на старую плоть. А сучки на стволах, прорези тьмы на этой бледной, облезлой коре… казались глазами. Сотнями черных, лишенных век глаз, которые наблюдали за мной.
Лес исчез. Когда мир вновь обрел форму, я лежала на земле – твердой, холодной и склизкой. Воздух был влажным и спертым, я с трудом различала собственную наготу – настолько все было залито чернотой.
– Я в темноте, – сообщила я.
«Я в темноте», – издалека отозвалось мое же эхо.
Я знала, что воспоследует. Сотни раз мне грезились все эти места – комната с монетами, покрытый ковром коридор, горы, березовая роща и то, где я находилась сейчас, – волглая тьма. Я понимала, что меня поджидают каменные реликвии, понимала, как истолковать знамения. Я уже поднаторела в искусстве их чтения. Потому-то мне и было стыдно, что спустя столько лет я все еще им противлюсь.
Что все еще боюсь грезить.
Я поднялась на ноги, простерла вперед руки и поковыляла во мрак. Сначала вокруг не было ничего, лишь чернота, да в ушах отдавалось биение моего сердца. А потом – серебристый свет. Высоко вверху лунные лучи просачивались сквозь узкие трещины, словно я смотрела на ночное небо изнутри огромного темного яйца.
Света было мало, но его хватило, чтобы не удариться ногой о каменную скамью у стены. На нее был наброшен незаконченный гобелен, выцветший и обтрепанный. На нитке, оттягивая ее вниз, висело… каменное грузи́ло.
– Грузи́ло Безутешной Ткачихи! – провозгласила я, подавив порыв прошептать эти слова. – Нить оборвана. Пятое дурное предзнаменование. – Я покачала головой. – Вот ответ на вопрос короля Кастора. Вещие боги ему не благоволят.
Издалека донеслись голоса.
Грезы исполнили свое предназначение. Сейчас матушка меня разбудит…
Но тут во тьме послышался звук. Шаги. Не глухой стук, какой издавали бы башмаки, сапоги или даже босые ноги, а резкий. Словно камень стучит о камень. Тук-тук, – слышалось позади. Тук-тук, – прямо у меня за спиной.
Я крутанyлась на месте.
Позади – никого.
На коже высыпали мурашки; ощущение, что за мной наблюдают – уже приевшееся, – обострило все мои чувства.
Тук-тук – то ближе, то дальше.
Серебристый лунный свет погас, и меня окутал истинный мрак. Я подавила вскрик и сделала то, что делала всегда в этой части грез.
Побежала.
Я мчалась по темным закоулкам сна, пока не рухнула сквозь бездонную черноту, в никуда. Я падала, падала…
