Хозяйка слабо отмахнулась:
– Какая уж там память! Он забыт, и я уже забыта. Память нужна молодым, сильным… А больным старикам нужны только деньги. Я вас не задерживаю, распоряжайтесь. Лера поможет, если нужно.
…Сиделки в коридоре не было, ее присутствие выдавали лишь звуки – на кухне шумела вода и звенела посуда. Александра подошла к двери следующей комнаты и повернула в замке массивный старый ключ. Толкнула тяжелую филенчатую дверь, вошла.
Ее охватила стылая духота давно не проветриваемой комнаты. В пыльное окно, наполовину задернутое жидкой желтоватой занавеской, едва просачивался мутный свет с улицы. Осмотреть при таком освещении многочисленные картины и рисунки, висевшие на стенах, было затруднительно. Александра нажала выключатель возле дверного косяка. Единственная лампочка, свисавшая с высокого потолка на проводе, ярко вспыхнула и тут же с легким треском перегорела. Подойдя к окну, художница отодвинула занавеску и прошлась по комнате, разглядывая картины.
Собрание было посвящено театру, как она и предполагала. Эскизы костюмов, декораций, задников… Искренне желая как заработать, так и помочь хозяйке коллекции, Александра выискивала среди полотен и рисунков то, что можно было продать. Напрасно. Кроме двух-трех эскизов, которые она с большими колебаниями отнесла к началу прошлого века и которые не были подписаны, ничего интересного не обнаружилось.
– Ну, что скажете?
Александра обернулась. В комнате незаметно появилась сиделка.
– Пока ничего, – сдержанно ответила художница.
Молодая женщина энергично кивнула, словно ответ ее полностью удовлетворил:
– А здесь ничего сто?ящего и нет! Я говорила Люде, чтобы она особенно не надеялась на этот хлам. Значит, права я была, все это – барахло?
Александра внимательно посмотрела на сиделку и ничего не ответила. Ей не нравилась напористая и недоброжелательная фамильярность этой женщины. В запущенной захламленной квартире, где медленно угасала жизнь, Лера выглядела чем-то инородным. Ее движения были слишком резкими, голос – слишком громким, и повадки – чересчур хозяйскими.
– Тут по всем углам валяется этот мусор. – Лера обвела комнату пренебрежительным жестом. – Покойник был, видно, настоящий маньяк, тащил в дом все подряд. И куда теперь это все? Чертям на колпак?
– Надеюсь, что-нибудь подберу, – без энтузиазма ответила художница. – Света бы здесь побольше, лампочка перегорела.
Сиделка посмотрела на потолок и кивнула:
– Сейчас Люду накормлю и стремянку притащу.
Ожидая, когда Лера вернется со стремянкой, Александра развлекалась тем, что смотрела в окно. Во дворе большого католического храма напротив было пустынно – будний день, послеобеденное время. На детской площадке, оборудованной рядом с храмом, общались две женщины с колясками. Смеялась, разговаривая по телефону, монахиня в сером платье и белом головном покрывале. В открытую настежь кованую калитку никто не входил.
Рядом с калиткой, на улице, на выступе кирпичной ограды сидел молодой мужчина. В нем не было ничего примечательного, кроме одного – он смотрел на окно, из которого выглядывала Александра. Увидев в окне Александру, он резко вскочил, не сводя с художницы взгляда, словно взяв ее на прицел. Александра, неприятно озадаченная, отошла от окна, и как раз вовремя – вернулась Лера, вооруженная стремянкой. Сменная лампочка торчала из кармана шорт.
Когда снова вспыхнул свет, комната показалась еще более запущенной, а картины на стенах еще более убогими. Лера истолковала недовольный вид гостьи по-своему и заявила, складывая стремянку и отряхивая руки:
– Вы думаете, я не убираюсь? Каждый день воюю с пылью, как каторжная, а что толку? Когда в квартире столько хлама, мучиться бесполезно. Все это собирал сумасшедший, и купит тоже только сумасшедший, вот что я скажу!
Высказавшись, сиделка задвинула стремянку за дверь и удалилась с видом чрезвычайно занятого человека, которого отвлекают по пустякам. Александра приступила к разбору коллекции покойного художника-оформителя.
Сюрпризов она не ждала, и их не оказалось. Спустя час художница могла похвастаться весьма скромным уловом: пара полотен, несколько рисунков и гравюр. Да и эти находки, учитывая низкий покупательский спрос в летнее время, рисковали залежаться в том антикварном магазине, куда их навскидку определила сдать Александра. Надежда на заработок потускнела, словно покрывшись слоем пыли, как все вокруг.
Александра вернулась в комнату хозяйки со своим уловом. Пожилая женщина, казалось, дремала с широко открытыми глазами. Она заметила художницу, только когда та подошла почти вплотную. Вздрогнув всем телом, Людмила натянула плед на грудь:
– Вы меня напугали! Я задумалась…
– Извините. – Александра предъявила свои находки, попутно отмечая то, чего не заметила при первом взгляде: лицо хозяйки было покрыто гримом. Этим и объяснялось его сходство с маской и безжизненный тон кожи. Загримирована была и шея – на вороте ночной рубашки, выглядывавшей из-под халата, виднелись мазки жирного тонального крема. – Вот все, что я отобрала. На сегодня все!
Последние слова она поторопилась добавить, заметив разочарование во взгляде хозяйки. Александре было жаль эту женщину, одинокую, всеми забытую, живущую воспоминаниями и обидами.
– Я попробую сдать это в магазин и навещу вас на днях снова, – пообещала художница. – Сейчас я должна ехать, у меня назначена встреча.
Никакой встречи назначено не было, но Александру начинала тяготить эта угрюмая квартира, этот беспокойный, бегающий взгляд вдовы, в котором читались строптивая горечь, неуверенная надежда и… страх, что очень не нравилось Александре. Художница не могла ошибиться: многие годы она перепродавала антиквариат и произведения живописи. Ей приходилось выслушивать диковинные истории, совершенно неправдоподобные, которые на поверку оказывались правдой. И напротив, невинные и наивные с виду люди самым наглым образом лгали. «Но боялись только те, кто продавал краденое или пытался всучить подделку…»
Она упаковала отобранные предметы в оберточную бумагу и, попрощавшись, вышла из комнаты. В коридоре поджидала сиделка. Отперев дверь, Лера высунулась на лестничную площадку и, оглядевшись, выпустила Александру. Поймав ее вопросительный взгляд, молодая женщина пояснила:
– Тут соседка вечно околачивается, подслушивает под дверью. Ну, удачи!
Оказавшись во дворе, Александра глубоко вздохнула, и жаркий безветренный воздух показался ей свежим и сладким. В пыльной запущенной квартире было нечем дышать, и уверения сиделки, что она постоянно убирается, были, безусловно, грубой ложью.
На лавочке у подъезда обреталась фигура, сразу привлекшая внимание художницы своей живописностью. Кругленькой маленькой старушке было с виду лет под девяносто. Она щеголяла в демисезонном пальто с пожелтевшим норковым воротником. Опухшие ноги, обтянутые шерстяными гольфами, были всунуты в зимние сапоги с расстегнутыми молниями. На макушке седой лысеющей головы красовался вязаный чепчик, украшенный розочками. Чепчик венчали очки. Другие очки свисали с шеи на цепочке. Ни те, ни другие своей функции не выполняли, да, похоже, старушка в них и не нуждалась: ее круглые совиные глаза смотрели зорко и сразу впились в замешкавшуюся Александру.
– Вы не от Людочки идете? – моментально осведомилась она. – С третьего этажа?
– Да, – скупо подтвердила Александра. – Хорошего дня!
Но старушка не считала, что разговор окончен. Всплеснув руками и уронив при этом костыль, она нараспев проговорила:
– Людочка Кабакова! Какая была красавица! Все на нее заглядывались, мужчины головы сворачивали, когда она по улице шла! И все платья шила только на заказ! Всегда одета как принцесса!
Александра подняла костыль и вручила его старушке. Та продолжала предаваться воспоминаниям:
– У нее было тако-ое платье! Вот досюда вырез… – Пухлый палец ткнул в сторону Александры где-то на уровне солнечного сплетения. – И сзади тоже… И боа из страусовых перьев! Ей для спектакля сшили, для «Трамвая “Желание”». Как она играла!
Старушка покачала головой, и очки на чепчике покосились.
– Я все ее спектакли видела, она давала мне контрамарки. Раньше я во все театры ходила! А теперь…
Она благодушно засмеялась и помахала в воздухе костылем:
– Посижу на лавочке – и домой. Меня внук проветривать выводит. Значит, вы от Людочки? И как она?
Александра неопределенно пожала плечами, и старушка кивнула, успев при этом поймать падавшие с чепчика очки. Водрузив их на прежнее место, она сокрушенно заметила:
– Людочка совсем слегла! Из квартиры не выходит уже… Да два месяца, с апреля. Поехала на дачу, дом проведать, вернулась больная и с тех пор не показывается. А это такой признак…
– Какой?
Подавшись вперед, старушка заговорщицки сообщила:
– Когда человек из дома перестает выходить – верный признак, что скоро вынесут!
– Да неужели? – усомнилась Александра. Ей доводилось общаться с людьми, которые долгие годы не покидали своих квартир. В центре Москвы таких всеми забытых отшельников было немало. Коллекционеры, согласно наблюдениям Александры, четко делились на два типа. Первые страстно желали похвастаться своими сокровищами перед всем миром и жаждали публичности – аукционов, громких сделок, выставок, где под принадлежавшими им картинами висели золотые таблички с надписью «Из собрания такого-то». Коллекционеры второго типа прятали свои богатства, смертельно боясь огласки. Бывало, что шедевры мирового уровня сторожили хозяева, ведущие нищенский образ жизни. Причем, как показывал личный опыт художницы, в таких замаскированных коллекциях почти не встречалось подделок.
– Верный признак! – упорствовала соседка. – Из квартиры не показывается, к себе никого не пускает, звонишь – трубку эта Лерка берет и говорит, что Людочка спит. Сколько можно спать-то?! У меня подруга однажды так заспалась, что три дня не шевелилась, думали – все, так во сне и уйдет! Нет, очухалась, только одурела, долго никого не узнавала.
Старушка мелко рассмеялась и собиралась добавить что-то еще, но осеклась. Она раньше Александры услышала писк открываемой изнутри двери подъезда. На крыльце появилась сиделка. Домашний наряд Леры был дополнен джинсовой жилеткой и летними ажурными сапогами, на плече болтался лакированный рюкзачок. Проходя мимо Александры, Лера неодобрительно сдвинула брови, но промолчала. Словоохотливую соседку она не удостоила даже взглядом. Когда молодая женщина свернула за угол, старушка возмущенно воскликнула:
– Видите, какое хамло?! Никогда не поздоровается! И откуда Людочка ее взяла?! Зачем она прогнала Танечку, столько лет под одной крышей прожили, та пылинки с нее сдувала… Конечно, Лерка молодая, сильная, а Людочка теперь лежачая… Но разве в силе дело? Для Танечки она была все равно что божество!
– Это вы про прежнюю сиделку? – уточнила Александра без особого интереса. Она достала телефон и обнаружила сообщение от Максима. Тот собирался сегодня вернуться в Москву и спрашивал, когда они смогут увидеться.
– Ну нет, какая сиделка, они были подруги, – протянула старушка. – Танечка служила в том же театре костюмером, следила за Людочкиным гардеробом, шила платья… Одинокая, прикипела к ней… А когда Людочка после смерти мужа расхворалась, она и совсем сюда переехала. Пять лет тут прожила, всеми делами занималась. При Танечке таких порядков не было, чтобы в квартиру никого не пускать! А в этом апреле они на дачу поехали, как всегда, и вернулась Людочка уже без нее, с этой Леркой. То ли поссорились они с Танечкой, то ли что?..
Заметив нетерпеливое движение Александры, старушка, предчувствуя скорое окончание разговора, поторопилась представиться:
– Меня Анна Николаевна зовут. Я тоже на третьем, в четырнадцатой квартире. А вы кто Людочке будете?
– Я заходила по делу, – художница сунула телефон в сумку и задернула молнию. – Меня зовут Александра. Всего хорошего!
* * *
Оказавшись на Малой Грузинской, Александра бросила взгляд на калитку в соборной ограде. Молодой человек, сидевший на кирпичном выступе, исчез. Это успокоило ее. Художница предпочитала те загадки, которые так или иначе связаны с ее ремеслом, а вовсе не те, которые загадывает сама жизнь. «Я становлюсь слишком мнительной, – ругала она себя, идя в сторону Красной Пресни. – Обращаю внимание на случайных людей, задаю себе лишние вопросы. Человек шел по улице, решил присесть передохнуть. Да, но он же разглядывал меня! Вскочил как ошпаренный и уставился, будто увидел в окне привидение!»
В сумке пискнул телефон, приняв еще одно сообщение от Максима. Тот писал, что освободится ближе к десяти вечера и предлагал вместе поужинать. Александра коротко ответила, что будет в мастерской в десять. Отправив это более чем сдержанное сообщение, она тут же отругала себя. «Кто и когда так заботился обо мне, как Максим? Кому еще я нужна, кроме нескольких друзей, которые смотрят на меня как на чудачку, не сумевшую устроить свою жизнь? Кто меня ценит? Родители? Я ничем их за всю жизнь ни разу не порадовала. Ни творческим успехом, ни деньгами, ни внуками. Каждый раз, как приезжаю к ним со своими жалкими подарками, чувствую себя полным банкротом. Они больше в меня не верят, слишком часто я их разочаровывала. Деловые партнеры? Коллеги? После скандала на последнем аукционе[1 - Анна Малышева. «Прохожий».] их стало заметно меньше, а те, что остались, смотрят на меня очень загадочно. Явно думают, что я участвовала в этой афере! Клиенты? Им нужны только деньги. Если мне изливают душу, то лишь потому, что остальные слушатели умерли, или сбежали, или надоели. Одинокие люди, как эта актриса, наследница бесполезной коллекции…»
Александра поудобнее перехватила пакет и огляделась. Впереди через дорогу, на Кудринской площади, красовалась высотка. Художница не заметила, как быстрым шагом дошла до зоопарка. Здесь неподалеку, в Волковом переулке, обитал ее старый знакомый, Илья Владимирович Горичев. Он никогда ничего не покупал и не продавал с помощью Александры. Их знакомство состоялось на одном из вернисажей, где самым примечательным экспонатом был, безусловно, он сам. Этот обладатель энциклопедических, бессистемно обширных и разнообразных сведений поразил и увлек художницу с первых же минут завязавшейся беседы. Он существовал, казалось, ради чистого познания – только оно и доставляло ему истинное наслаждение. При этом у Горичева не было не только ученой степени, но даже законченного высшего образования. Дипломы его попросту не интересовали. Колоссальный эрудит, тонко чувствующий искусство и при этом не ограниченный в средствах, «наследник всех своих родных», как он шутил, Горичев мог бы собрать прекрасную коллекцию редкостей. Но Илья Владимирович собирал лишь то, что рыночной стоимости не имело – знания и людей. Он жил открыто, в полном смысле – дверь в его квартиру никогда не запиралась. Дорогу в этот дом знали самые разномастные посетители. Александре доводилось встречать там университетских профессоров, уличных сумасшедших, студентов, путешествующих автостопом во Владивосток, популярных артистов, библиофилов, людей, сплошь покрытых татуировками и вряд ли умеющих читать, священнослужителей всех конфессий и подростков с бритыми головами и пустыми глазами. Через квартиру Горичева несся пестрый поток самых невероятных персонажей. Хозяин ко всем относился с добродушным любопытством, без всякой опаски предоставляя стол и кров любому, кто появится на пороге. Гости становились временными постояльцами, постояльцы бесследно исчезали, иногда приезжала скорая, иногда приходила полиция. Продукты и напитки возникали на столе неизвестно откуда и таким же волшебным образом пропадали. Сам Илья Владимирович в этой беспокойной жизни участия не принимал – он лишь предоставлял гостям даровую сцену, на которой те разыгрывали занимательную пьесу.
Художница не виделась с Горичевым больше года. В последний раз, когда она к нему заглядывала, хозяин пил чай с тибетским далай-ламой, а в углу, почти неприметный за занавеской, ничком лежал на полу молодой человек, судя по позе – без сознания. Тогда Илья Владимирович осчастливил ее редкими сведениями о взятой на комиссию коллекции русских эмалевых миниатюр времен войны 1812 года. Стоило ли говорить, что его консультации всегда были бесплатны – Горичеву доставляло неимоверное наслаждение делиться своими знаниями.
Александра решила к нему заглянуть – не столько ради совета, сколько для того, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Даже ей, вечно бездомной и скитающейся, его образ жизни казался опасным.
Дверь, как обычно, была не заперта. Войдя, Александра сразу услышала хрипловатый приятный баритон Горичева – голос доносился из дальней комнаты, служившей хозяину спальней. Оттуда появилась крупная высокая дама в шелковом красном кимоно и с тюрбаном из полотенца на голове. Дама прошествовала в ванную, скользнув по новой гостье мимолетным взглядом.
– Саша, как я рад вас видеть! – воскликнул Горичев, когда Александра вошла в комнату. – Я уж думал, не случилось ли чего? Давно не заглядывали.
– Все бегаю, – улыбнулась художница, без приглашения усаживаясь на единственный стул, не заваленный книгами. В комнате царил тот же узаконенный беспорядок, что и в жизни Горичева: все валялось вперемешку, и это совершенно устраивало хозяина. Он с поразительной быстротой находил в диком хаосе нужную книгу, а книг у него было тысячи.
– Сейчас чаю попьем, – сообщил Илья Владимирович и взглянул на дверь. – Надеюсь.
Последнее слово он прибавил без особой надежды.
– Как вы-то поживаете? – Александра отметила про себя, что старый знакомый ничуть не изменился. Беспорядочное существование в окружении случайных людей никак не сказывалось на его здоровье и внешнем виде. Все то же благодушие во взгляде внимательных бесцветных глаз, те же барственные повадки, та же вязаная бесформенная кофта цвета перца с солью и неизменная белая рубашка, хотя и мятая, но неизменно свежая.
Горичев вооружился очками в золотой оправе и пристально взглянул на гостью:
– Я по-прежнему. А вот вы, Саша, преобразились неузнаваемо!
– Неужели? – Александра почти с тревогой оглядела свой небрежный туалет – холщовые брюки, кое-где запачканные масляной краской, футболку, сандалии… Провела ладонью по волосам.
Горичев махнул рукой:
– Я не о нарядах! Вы прямо светитесь, вот что! Стесняюсь спрашивать… Какие-то перемены в жизни?
Художница смущенно улыбнулась:
– Что ж, можно и так сказать. Я только что сменила мастерскую.
– Так-так, – Илья Владимирович заговорщицки кивнул. – И что же, довольны?
– Более, чем довольна, – подтвердила Александра. – Это даже слишком хорошо для меня.
Горичев с любопытством подался вперед, наполовину высунувшись из своего любимого кресла, неразличимого под ворохом одеял и подушек. В этом кресле он принимал посетителей, читал, ел и спал. «Это родовое гнездо, можно сказать, – говаривал Илья Владимирович. – Оно еще мятеж на Красной Пресне помнит. Осталось от бабушки, вместе с квартирой. Бабушка в этом кресле и умерла, и отец умер в нем же, а прожили они, соответственно, сто два года и сто пять лет! Потихоньку жили, как улитки, и так же потихоньку умерли. Знаете, как умирают улитки? Они сжимаются и сжимаются, пока совсем не исчезают в раковине…»
– Для вас не может быть ничего слишком хорошего, Сашенька, – заявил Горичев. – Вы не принимаете подарков, которые предлагает судьба, вот в чем ваша ошибка! А судьба – дама щедрая, хоть и взбалмошная. Значит, новая мастерская? Где, позвольте полюбопытствовать?
– У Яузских Ворот.
– Недалеко от своей Солянки ушли, – с удовлетворением заметил Илья Владимирович. – Это хорошо, человек не должен метаться туда-сюда, вот первое правило счастья и долголетия!
В дверях появилась дама, уже без тюрбана. Волны медно-рыжих роскошных волос рассыпались по ее полным плечам, и художница невольно отметила про себя, что эта крупная эффектная женщина могла бы послужить отличной моделью. На Александру гостья на этот раз даже не взглянула, сразу обратившись к Горичеву с той бесцеремонностью, которая устанавливается либо между очень близкими людьми, либо между совершенно чужими.
– Илья, дай денег, я в магазин собираюсь! Вчера все сожрали.
– Возьми сама, Тамарочка. – Илья Владимирович махнул рукой в сторону книжных полок. – И когда же ты нам принесешь чаю? Видишь, у меня гостья!
– Чай на кухне, – отрезала Тамарочка. Она по-хозяйски взяла с полки жестяную коробку с нарисованным на ней лимоном и достала оттуда несколько купюр. – Только чай и остался после вчерашнего!
Когда она удалилась, Горичев развел руками с видом человека, давно покорившегося взбалмошной судьбе:
– Прием холодноват, понимаю… Она здесь уже второй месяц, пытается навести порядок. Скоро устанет и уйдет, как другие.
«Других» в этой квартире перебывало немало. То одна, то другая случайная гостья внезапно начинала чувствовать себя хозяйкой положения. Илья Владимирович казался золотым женихом таким охотницам за приключениями. Унаследовав несколько квартир в центре столицы, он был состоятелен, одинок и с виду совершенно безволен. Его манера плыть по течению жизни, ничему не сопротивляясь, вводила в заблуждение очень многих. За этой кажущейся бесхребетностью улитки скрывалась железная натура, замкнувшаяся в своем беспечном эгоизме, как в защитном панцире. На него не влияло ничто – ни уговоры, ни скандалы, ни прорицания о том, что он будет ограблен или убит одним из своих постояльцев, если не начнет жить «по-людски».
– Я сделаю чай, если хотите, – вызвалась Александра, приподнимаясь со стула, но была остановлена благодушным жестом:
– Не торопитесь, Сашенька, сейчас она все принесет. Расскажите лучше, чем вы сейчас занимаетесь? В последний раз, когда мы виделись, это был оттоманский бакелит, если не путаю.
О провалившемся в марте аукционе, пошатнувшем репутацию Александры на антикварных площадках Москвы, Горичев либо не знал, либо из деликатности не хотел упоминать. Художница перевела дух.
– Прямо сейчас я занимаюсь непонятно чем, – призналась она, указывая на пакет в оберточной бумаге, прислоненный к ножке стула. – Была тут по соседству на Малой Грузинской у вдовы театрального оформителя, взяла кое-что на реализацию. Но не знаю, что с этим делать. Больше из жалости к вдове взяла. Человек она больной, одинокий…
– Жалость и торговля картинами? – тонко улыбнулся Горичев. – Из жалости дела не делают.
– Ну а вы-то разве не из жалости пускаете к себе в дом всяких бродяг? – осведомилась Александра.
– От скуки пускаю, Сашенька, единственно, от скуки! – фыркнул Илья Владимирович. – Чтобы с ума не сойти. Кто-то кошек на помойке подбирает, так что в подъезде не продохнешь, соседи жалобы пишут. А я подбираю людей.
– Ну, на ваших людей соседи тоже жалобы пишут, – заметила художница. – И людей-то не сравнить с кошками! Кошки благодарны, кошки любят, а ваши гости… Вот вы деньги открыто держите, пачкой, и все знают где. Не хочу надоедать нотациями, но это очень опасно!
Горичев рассмеялся в голос, откинувшись на подушки:
– Да как раз совершенно безопасно, Сашенька! Все знают, где деньги, и знают, что это деньги на хозяйство. А мое хозяйство – это они же сами, мои гости. Вот они и следят друг за другом, чтобы последнего не лишиться. Понимают же, что если начнется воровство, то я их всех выгоню. Вот хоть эта Тамара, или как там ее на самом деле? Трясется над моим бюджетом, как над своим личным. Такую домоправительницу иди найди!
