— Смотри на меня, — требую я, едва сдерживая ярость. Она не поднимает взгляд сразу, и я чувствую, как терпение на исходе. Каждый миг её молчаливого упрямства разжигает во мне огонь, который я не могу затушить. Я шагнул ближе, так, что расстояние между нами исчезло, и почувствовал, как она задержала дыхание, но всё-таки подняла глаза, полные той же дерзости, что и прежде.
Она думает, что всё ещё имеет какую-то силу. Думает, что я здесь ради неё. Глупая. Я здесь, потому что мне нужно стереть её из своей памяти, забрать каждый миг, каждую эмоцию, которую она когда-либо вызывала. Я сам её вызвал сюда, потому что хочу уничтожить это влечение, подавить его, как сорняк.
Мои пальцы скользнули к её шее, сильные, властные, и я чувствую, как её пульс бьётся под моей ладонью. Она слишком близко, слишком настоящая, и всё, что я хочу — это заставить её понять, что она для меня ничто. И всё же её тело, это проклятое, предавшее меня тело, разжигает внутри меня пламя, которое я не могу загасить.
Я наклоняюсь к ней, чувствуя запах её кожи, её дыхание, и этот момент сводит меня с ума. Как же мне ненавистно, что я по-прежнему хочу её, что её предательство не смогло разрушить эту тягу, не смогло убить во мне это безумие.
— Ты для меня — ничто, — шепчу я, хотя сам едва верю в свои слова. Она смотрит на меня, и в её глазах нет страха, нет покорности. Этот взгляд говорит, что она всё понимает, что она чувствует мою ярость, мою жажду, мою слабость. Она осознаёт, что даже в этой комнате, где никто не увидит нас, где моя власть абсолютна, — я тоже пленник.
И это только усиливает моё желание. Сдавил ее горло ладонью.
Она всхлипнула, но не вырвалась, и это только больше подогрело моё раздражение. Мне нужно было увидеть, как этот огонь в её глазах гаснет, как её гордость рушится подо мной. Моё дыхание было тяжёлым, каждый вздох давался с трудом. Как же она меня злит, как же она сводит меня с ума.
Я притянул её к себе, не позволяя ни на секунду сомневаться в моей власти, в том, что она — лишь тень той женщины, которая когда-то осмелилась обмануть меня. Я вижу её губы, сжатые, как будто она пытается скрыть свои мысли, свою слабость. Вижу, как её глаза закрываются. Она пытается остаться спокойной, но я знаю, что внутри неё бушует тот же вихрь, что и во мне. Увидел ее сегодня днем и ошалел понял, как дико хочу эту дрянь эту суку. Хочу до сумасшествия.
Желание и ненависть борются во мне, и я не знаю, что сильнее. Каждый её вдох, каждый её вздох раздражает меня, но я всё равно прижимаю её крепче, жадно, будто хочу поглотить её, растворить её в своей ярости. Она больше не та гордая, дерзкая женщина, а всего лишь моё приобретение, то, чем я могу распоряжаться, как мне угодно. И всё же… эта её упрямость, её молчание, её взгляд, полные чего-то невыразимого, заставляют меня забыть о всём, кроме этого момента.
Мои руки скользят по её телу, чувствуя, как её кожа поддаётся мне, и в этот момент я понимаю, что моя ненависть к ней — это всего лишь обратная сторона этого проклятого желания.
Мои руки крепко сжимают её плечи, и на долю секунды я вижу, как она морщится от боли, но не отводит глаз. Её молчаливое сопротивление и эта дерзость сводят меня с ума, заставляют забыть, зачем я здесь. Всё, что я хотел — это доказать себе, что она больше для меня ничего не значит. Лишь напомнить ей, что она изгой, что она больше не имеет никакого права на меня. Но её близость… её проклятое дыхание рядом… заставляют меня терять контроль.
- Давай, скажи что-то, не молчи…— мои слова резки, почти шипение. Я тянусь к ней ближе, не давая ей ни шанса отвернуться, не оставляя ей ни пространства, ни права отступить. Она здесь только потому, что я этого захотел, но почему-то мне кажется, что именно она управляет каждым моим движением.
Она не отвечает, но в её взгляде есть нечто, что я не могу вынести. Смешанные чувства, смесь презрения и едва заметного укора. Как будто она видит во мне не шейха, не хозяина, а человека, сломленного своим же собственным желанием. Этот взгляд разрывает меня, и я снова прижимаю её к себе, слишком сильно, как будто пытаясь выдавить из неё даже тень этой дерзости.
Я наклоняюсь к её лицу, нашёптывая прямо у её уха, так тихо, что она может слышать только меня:
— Ты — ошибка. Ошибка, которую я должен был давно уничтожить.
Она вздрагивает, но её глаза по-прежнему полны этой безмолвной дерзости, этого молчаливого вызова. Она заставляет меня чувствовать себя слабым, разоблачённым, и эта мысль будоражит меня ещё сильнее. Я не хочу видеть её взгляд. Не хочу чувствовать, как её дыхание касается моей кожи, как её тело отвечает на мои прикосновения. Но чем больше я сопротивляюсь, тем сильнее становлюсь её пленником.
Мои пальцы сжимают её талию очень грубо, и я чувствую, как её тело поддаётся моему напору, но всё ещё не сдаётся. Она остаётся неподатливой, и в этом её сила. Я знаю, что она ждёт этого момента — момента, когда я наконец сорвусь, когда моя ярость уступит место чему-то более тёмному, чему-то, что я сам боюсь признать. И в то же время я ненавижу её за это. Ненавижу её за то, что она понимает меня лучше, чем я сам.
— Почему ты так смотришь на меня? Думаешь, знаешь меня? Думаешь, понимаешь, что я чувствую? — Я хватаю её за подбородок, заставляя смотреть мне прямо в глаза.
— Если бы ты знала, как я презираю тебя… как я презираю себя за то, что до сих пор хочу тебя, — говорю я, вцепившись в её волосы и наклоняя её голову ближе, как будто в этом жесте можно выместить всё моё раздражение, всё моё отчаяние. Она не отводит глаз, и я чувствую, как под её взглядом каждая моя защита рушится, как лед трескается под палящим солнцем.
Всё, что остаётся — это это желание, грубое, первобытное, невыносимое. Она должна быть моей — не ради удовольствия, не ради власти, а ради того, чтобы понять, почему её предательство так мучает меня. Почему она всё ещё сводит меня с ума, разрушая мой внутренний мир, ломая всё, что я так тщательно строил.
Её дыхание прерывисто, и я чувствую, как оно отражается на моей коже, проникает в каждый нерв. Её тело сдерживает себя, но в глубине я чувствую ответ. Она не сломлена, не покорна, и именно это, возможно, делает её такой… притягательной. Я склоняюсь к ней, не в силах больше противиться, и в этот миг вся ненависть сливается с желанием, вся ярость переплетается с притяжением.
Ненавижу её за это. И в то же время хочу, как никого и никогда.
Я склоняюсь к её губам, уже не контролируя себя. Мой поцелуй — жёсткий, тонущий в ненависти растворяющий мои нервы как серная кислота, я насилую ее рот, я впиваюсь в него укусами, кусаю ее нежные губы. Она сжимает зубы, сопротивляется, и это только больше разжигает моё желание. Мои пальцы скользят по её лицу, ощущая тепло её кожи, эту её проклятую, непробиваемую стойкость.
Она принадлежит мне, но в то же время я чувствую себя её пленником. Это чувство настолько болезненно, что я не могу выдержать, и всё равно не отпускаю её.
Я не отрываю взгляда от её лица, пытаясь понять, что же я сделал. Какой чертой я пересёк границу между ненавистью и этой невыносимой потребностью в ней, в её присутствии. Мне ненавистно, что она заставила меня так поддаться, так потерять контроль, и я знаю — это не конец. Эта борьба, эта боль, это желание... они станут моей тенью, преследуя меня, пока она рядом. Я скользнул рукой вдоль её спины, заставляя её прижаться ближе, чтобы чувствовать её тепло, её трепет. В этом акте не было места для нежности — только жёсткая, властная жажда обладать ею, стереть её гордость, заставить её понять, что она никогда не сможет уйти от меня, никогда не сможет выбросить меня из своей жизни. Каждое моё движение было насыщено яростью, но где-то глубоко, под слоями гнева, я знал, что эта ненависть к ней — лишь обратная сторона безумного, непримиримого желания.
Её пальцы напряглись на моих плечах, как будто она пыталась держаться, сохранить равновесие, но я не дал ей ни секунды покоя. Схватил, придавил животом к стене, задирая ее грубое платье, сдирая с нее трусы.
Дернул молнию на штанах и с рыком вошел в ее тело, одним мощным ударом. И это охренеть как хорошо, войти туда где так тесно, горячо и все же сухо…Плевать. Я здесь не для того чтобы доставлять ей удовольствие. Прелюдий не будет, ласк не будет. Я просто хочу ее трахать. Так хочу, что меня всего трясет. Никакого удовольствие шармуте.
- Больно? Тебе теперь всегда будет больно! Я здесь только для того чтобы убивать тебя! - прохрипел ей в затылок, прижимая ее голову к стене, оттопыривая округлый красивый зад, впиваясь в него пальцами и делая первый толчок. – Как тебя трахал твой муж? А этот ублюдок? Думаешь его не нашли? Думаешь он остался жив…Его тело жрут черви…точнее те куски которые остались.
Толкаюсь внутри нее, ощущая членом матку и зверея от этого Она настолько маленькая, что мой член в нее с трудом помещается. Даже девственницы не были настолько мелкие и узкие как она. Этот сын шармуты тоже в нее входил и орал от удовольствия как я сейчас ору от каждого толчка. Мне до бузумия хочется ее ласкать, хочется терзать пальцами ее клитор, сосать соски, лизать все ее тело. Но она не достойна даже моих прикосновений. Только боль для нее. И пусть ей все это не нравится. Мне насрать. Потому что мне хорошо.
Вдираюсь почти по самые яйца, удерживаяза волосы и смотрю, как искажается от каждого толчка ее лицо,
Как же я хотел узнать что такое когда она кончает…Но она этого не достойна. Сжал ее затылок вбиваясь все сильнее и сильнее, осатаневая от ее стонов, крикв, от ее слез, от следов своих пальцев на нежной коже. Ни с одной женщиной я не был таким, никогда не брал силой…Она первая. Другую бы уничтожил, а эту не могу.
Толчки сильные, рваные, она вертится ей больно принимать меня так глубоко…. А я…. Я кончаю, да… я адски остро дико кончаю внутри ее тела, рыча и содрогаясь, задирая голову и закатывая глаза от сумасшедшего наслаждения. Так и оставил у стены. Она сползла на пол, а я переступил через нее застегивая штаны и вышел в коридор.
- Уведите ее…
Глава 7
Лейла вернула себе привилегии и влияние в гареме, скрытом от внешнего мира в роскошных залах старинного дворца. Этот дворец, унаследованный шейхом от его предков, хранит на своих стенах следы многих поколений. Высокие арки, мраморные колонны, покрытые изящной резьбой, старинные зеркала в золотых рамах, персидские ковры, сотканные вручную много десятилетий назад, — всё здесь говорит о древней, уважаемой династии и богатой истории, сокрытой от любопытных глаз современности. Шейх скрывает этот дворец, словно драгоценную реликвию, но для Лейлы это место стало домом, и теперь, наконец, она снова его полноправная хозяйка. Страх потерять все начал отступать…Но съедало то, что русскую сучку не покарали как следует. Не закидали камнями, не отдали на съедение псам, как некоторых других шармут посмевших развратничать. А еще…происходило нечто весьма странное. Шейх не приходил по ночам ни к Лейле, ни к кому-то еще из своих рабынь. Зная его темперамент Лейла не могла понять что случилось? Неужели шейх так страдает из-за этой дряни.
Но все же она наслаждалась тем, что ее место возле шейха больше не ставилось под сомнение.
Её покои залиты мягким светом старинных светильников из резного стекла, наполняющих комнату теплым, янтарным сиянием. Мягкие бархатные подушки, тяжёлые шёлковые занавеси, пахнущие ладаном и мускусом, — здесь каждая деталь напоминает о роскоши, о статусе, который она сумела вернуть. В этот момент Лейла сидит на широком диване, обитом глубоким пурпурным бархатом, и её лицо светится от едва сдерживаемого удовольствия.
Вокруг неё, на коленях, тихо склоняются несколько преданных служанок, почтительно опустив головы. Они приносят ей скромные дары — фрукты и сладости на низком столике перед ней, а сами шепчут слова благодарности и восхищения. Эти женщины — те немногие, кто остался верен Лейле в трудные времена, и теперь они понимают, что сделали правильный выбор.
«Вы — истинная госпожа этих покоев, сайида Лейла. Благодаря вам гарем снова обрел мир и порядок,» — произносит одна из служанок с осторожным благоговением, избегая встречаться с её взглядом. Она чуть склоняется вперёд, словно бы осмеливаясь коснуться края её платья, но замирает, так и не решившись.
Лейла отвечает ей едва заметным кивком. Она принимает эту дань уважения, эту робкую лесть, как нечто само собой разумеющееся. В конце концов, она заслужила это своим умом, выдержкой и упорством. Она вновь завоевала своё место в этом тайном мире и теперь наслаждается ощущением полной и безоговорочной власти. Евгения, её главная соперница, та, кто когда-то посмела бросить ей вызов, теперь повержена, унижена и сведена до роли простой прислуги, поломойки. От одной мысли об этом Лейла чувствует внутри сладкое, тёмное удовольствие.
Она подносит к губам бокал с красным вином, редким и дорогим, и делает небольшой глоток. Этот момент триумфа для неё — как это вино, тягучее, насыщенное, с долгим и горьковатым послевкусием. Каждый миг этого вечера она смакует, как бокал лучшего выдержанного напитка, отдаваясь во власть торжественного спокойствия и уверенности.
«Ах, Женя…» — мысленно произносит Лейла, позволяя себе лёгкую усмешку, — «где теперь твоя гордость? Где твоя дерзость? Ты думала, что можешь сравниться со мной?» Перед её мысленным взором возникает образ Жени: подавленной, бледной, с потупленным взглядом, вынужденной смиренно выполнять поручения тех, кого она когда-то пыталась превзойти. Это зрелище дарит Лейле чувство тихой, почти зловещей радости, как будто её победа стала воплощением справедливости.
Одна из служанок, Самира, осторожно поднимает голову и добавляет: «Сайида Лейла, с вами наш гарем снова под защитой. Теперь вы — единственная госпожа, и все это знают.»
Лейла кивает, впитывая её слова, как нечто абсолютно естественное. Она ощущает, как её триумф становится всё более осязаемым, как каждый шёпот почтения, каждая склонённая голова только усиливают её уверенность. В этот миг она — не просто фаворитка, не просто доверенное лицо. Она — настоящая хозяйка этого древнего дворца, полного загадок и роскоши, наполненного тайной историей рода шейха, которая теперь принадлежит ей, как наследие, которое она завоевала сама. Придет время и ее сыновья будут править Аль Музафией.
Она закрывает глаза, позволяя себе на мгновение погрузиться в это ощущение. Её победа — как тягучий аромат ладана, окутывающий её, погружающий в спокойное, глубокое удовлетворение. Гарем, эта спрятанная жемчужина богатства и тайного могущества, теперь окончательно под её контролем. Евгения повержена, и теперь Лейла знает, что её место рядом с шейхом отныне непоколебимо. Но нужно укрепить свое положение… и утопить соперницу в грязи, добиться ее полного уничтожения.
***
Лейла тихо входит в кабинет шейха, как тень, мягкая и бесшумная, словно ночной ветер, несущий с собой едва уловимый аромат ладана. В этом просторном кабинете, где царит прохладный полумрак, её фигура на фоне тёмных дубовых полок и кожаных кресел кажется призрачной, почти неземной. Она подходит ближе, но не слишком близко — ровно настолько, чтобы шейх ощутил её присутствие, но не почувствовал угрозы.
Шейх сидит за тяжёлым, резным столом, погружённый в мысли, которые явно не дают ему покоя. Лицо его остаётся бесстрастным, как высеченное из мрамора, но Лейла знает его достаточно, чтобы заметить едва различимую тень усталости в напряжённой линии его губ, в том, как плотно он сжал пальцы на краю стола. Он молчит, но в этом молчании чувствуется скрытая тревога, словно тёмное, медленно сгущающееся грозовое облако. Лейла знает: её слова могут стать искрой, которая подожжёт это облако, и ей лишь нужно правильно выбрать момент.
Она выжидает, позволяет тишине наполнить комнату, а потом начинает говорить — мягко, с оттенком сочувствия, почти как старый друг, который разделяет с ним боль и тяготы. Её голос — тихий и ровный, но в каждом слове звучит подтекст, скрытая, коварная мелодия, которая, как она знает, заденет его за живое.
— Знаете, господин… иногда мир кажется странным, несправедливым, — она говорит медленно, словно размышляя вслух. — Есть люди, которым даруют милость, даже когда они этого не заслуживают. Люди, которым пощадили жизнь… даже после того, как они обесчестили всё, что было для вас священно.
Она делает паузу, не сводя взгляда с его лица, и видит, как его пальцы едва заметно напрягаются. Он не отвечает, но её слова уже проникли в его сознание. Шейх не смотрит на неё, но Лейла знает — он слушает. Каждое её слово впитывается в его разум, словно яд, медленно и незаметно.
— Я просто… иногда думаю о таких, — продолжает она осторожно, едва уловимо смягчая голос, — тех, кто получил второй шанс, когда они, возможно, должны были потерять всё. Как они поступают с этим шансом? Ощущают ли они благодарность? Или, может быть, принимают вашу милость за слабость?
Она выжидает, давая ему время осмыслить. Лейла знает, что он редко позволяет себе сомневаться в своих решениях, но в этот момент её слова будят в нём нечто глубокое, тёмное. Он вспоминает ту ночь, когда обнаружил предательство, вспоминает ярость, которую едва сдержал, оставив Евгению в живых. Её тогда пощадили, но не простили, и каждый раз, когда он видит её, ему приходится напоминать себе о том, почему он сдержался. А почему он сдержался? Она не хочет даже думать об этом…Он не может любить эту тварь. Это слишком унизительно для такого мужчины как Амирт.
Лейла делает шаг ближе, её глаза светятся мягким, почти материнским сочувствием. Она словно говорит не о Евгении, а о ком-то далёком, о собирательном образе, о той самой "неблагодарной", которая была спасена, но не оценила этот дар.
— Такие люди, господин… они ведь считают, что вы просто обязаны были пощадить их. Они не видят великодушия, они не понимают вашего благородства. Для них это всё лишь… обязанность. И они смотрят на вас так, словно вы для них — не защитник, а… тюремщик. Они даже называют вас так вслух…монстр, тюремщик, чудовище…
Она произносит последние слова почти шёпотом, будто бы случайно, как незначительное замечание, но при этом внимательно следит за его реакцией. Её слова не прозвучали как прямое обвинение, но она видит, как его глаза слегка прищуриваются, как напряжение в его лице усиливается. Лейла чувствует, что её слова коснулись чего-то болезненного, скрытого глубоко внутри него. Эта обида, которая едва ли отдавалась в его сердце, теперь выходит на поверхность, пробуждаясь в ответ на её намёки.
— Конечно, это всего лишь слухи, — добавляет она мягко, делая шаг назад, как будто смущённая собственной дерзостью. — Быть может, кому-то просто показалось. А я лишь… видела, как некоторые из ваших подданных, те, кому вы даровали жизнь, смотрят на вас с холодом и ненавистью. И мне стало так больно, господин… за вас.
Она опускает голову, делая вид, что смущена своей прямотой, но в этот момент она бросает на него быстрый взгляд из-под ресниц, проверяя, как он отреагирует. Шейх смотрит куда-то в сторону, его лицо остаётся холодным и неподвижным, но Лейла чувствует, как внутри него закипает гнев. Он не позволяет себе показать слабость, не выдаёт ни одного лишнего движения, но для неё очевидно: её слова попали точно в цель.
— Ты права, Лейла, — его голос звучит тихо, но в каждом слове слышится подавленная ярость, словно раскалённое железо под слоем снега. — Возможно, я действительно был слишком мягок с теми, кто этого не заслужил.
Лейла опускает глаза, но внутри неё разгорается триумф. Она видит, как тень ярости, разочарования и обиды обволакивает его мысли, как её слова оставляют болезненный след в его душе, заставляя сомневаться в собственной щедрости. Это не был гнев, яркий и мимолётный — это было что-то более глубокое, то, что будет медленно разъедать его изнутри, как ядовитый туман, отравляющий каждый его взгляд на проклятую Евгению.
Она наклоняет голову, делая вид, что хочет уйти, чтобы оставить его наедине с этими мыслями, но не уходит сразу. Она задерживается ещё на мгновение, позволяя тяжёлой, гнетущей тишине наполнить комнату, давая шейху ощутить всю боль его собственных сомнений.
— Благодарю вас за вашу мудрость, господин, — добавляет она почти шёпотом, отступая к двери. — Ваше прощение достойно восхищения… но иногда доброе сердце может быть по-настоящему обмануто.
Шейх не отвечает. Он остаётся наедине со своими мыслями, глядя в одну точку, и её слова словно растворяются в тишине, оставляя лишь едва ощутимый осадок горечи. Она уходит, но знает, что её присутствие останется здесь — в каждом его сомнении, в каждом взгляде на Женю, в каждом напоминании о том, что великодушие иногда может стать не слабостью, но причиной ещё большего разочарования.
Глава 8
Шахид. Тень, которая всегда следовала за братом, как незримая угроза, как нож, спрятанный в потоке шелков и золота этого дворца. Младший брат. Второй. Всегда на шаг позади, всегда за кулисами. Амирт был героем, шейхом, тем, кто приковывал к себе взгляды, тем, кому все внимали и кланялись. А Шахид был тем, кто скрывался в темноте, вынужденный глотать собственные амбиции и улыбаться, когда его брат собирал лавры.
Но внутри него всё горело. Ненависть, острая и яркая, как кинжал, застрявший в груди. Зависть, кипящая в крови. Он знал, что по праву достоин большего, но Амирт всегда стоял на его пути, словно непробиваемая стена, и год за годом заставлял его жить в своей тени. В детстве Шахид ещё пытался восхищаться братом, пытался быть таким же — гордым, уверенным, почитаемым. Но со временем восхищение превратилось в злобу. Он был не хуже, нет, лучше — хитрее, умнее, более изощрённый, способный на такие ходы, до которых его брат никогда бы не додумался. А значит, заслуживал большего. Намного большего.
Шахид привык прятать свои амбиции за ледяной маской, но каждый раз, когда он видел, как Амирт стоит во главе зала, принимает почести, отдаёт приказы — каждый раз, когда его брат бросал на него чуть свысока пренебрежительный взгляд, Шахид ощущал, как внутри него всё закипает. Этот взгляд… брат смотрел на него, как на слугу, как на исполнителя, как на пса, который всегда будет рядом, всегда будет поддерживать, всегда останется верным. Но Амирт ошибался. Шахид был верным только самому себе и своим желаниям.
Он не хотел власти ради власти. Ему не нужно было пустое величие. Он хотел сломать Амирта, опустить его с небес на землю, показать ему, что значит быть вторым, быть ничтожеством, которого никто не замечает, которое все игнорируют. Он хотел видеть, как его брат рухнет, как из его глаз исчезнет эта дурацкая, самоуверенная искра, как он останется один, преданный, униженный. Только тогда, когда Амирт потеряет всё — дворец, своих союзников, свою уверенность — только тогда Шахид сможет сказать себе, что добился своего.
И тут была Лейла. Амбициозная, хитрая Лейла, с глазами, полными ледяного огня. Он понимал, что для неё это тоже не просто игра. Она хотела не просто стать единственной фавориткой. Она хотела уничтожить ту жалкую, никчёмную Женю, выбросить её за пределы этого мира, словно сорную траву, которую вырывают с корнем. И она была готова заключить с ним союз ради этой цели.
Но Шахид не собирался делиться с Лейлой своими истинными желаниями. Она была полезной, да, умела манипулировать Амиртом, нашёптывать ему на ухо свои ядовитые слова, посеивать сомнения. Она могла сыграть ключевую роль, чтобы разрушить этот монолит доверия, который Амирт построил вокруг себя. Но она была лишь пешкой, пусть и хитрой, пусть и изворотливой. Он доверял ей ровно настолько, насколько доверяли змеи друг другу.
И был ещё один барьер между ним и его целью — Халид, советник Амирта. Этот старый шакал был ближе к его брату, чем он сам. Халид знал каждый тайный уголок дворца, каждый шёпот, каждую тайну. И его присутствие рядом с Амиртом было как кость в горле для Шахида. Пока этот советник оставался в игре, Шахид не мог приблизиться к брату. Халид был не просто преданным человеком. Он был преградой, железным барьером, который защищал Амирта от реальности, от любого нападения, от любой интриги. И это бесило его. Шахид был уверен: убери Халида — и Амирт останется уязвимым, ослеплённым, лишённым своего щита.
Шахид не мог не признать — Амирт был достойным лидером. Умный, твёрдый и рассудительный, он управлял дворцом и его секретами с железной рукой. Но именно эти качества и порождали в Шахиде глубокое, едва сдерживаемое презрение. «Почему именно он?» — задавал он себе этот вопрос снова и снова, с тех пор, как осознал, что будет всегда стоять на несколько шагов позади. «Почему все права, вся власть и уважение принадлежат ему, а я вынужден лишь следовать за ним и покорно кивать на каждое его слово?»
Каждый раз, когда Шахид видел, как Амирт идёт по залам дворца с гордо поднятой головой, его сердце сжималось от злости. И хотя он мастерски скрывал свои чувства, его взгляд иногда выдавал истинную природу его замыслов. Он мечтал о дне, когда сможет стать тем, к кому обращаются с почтением, кто принимает решения и раздаёт приказы, кого боятся и уважают не из-за родства, а из-за силы.
***
Шахид стоял в полутёмном зале, прислушиваясь к шёпоту древних стен и тихим шагам, приближающимся к нему. Лейла появилась, как всегда, бесшумно, её силуэт сливался с мраком, и лишь слабый свет, пробивающийся сквозь высокие окна, едва очерчивал её лицо. Она остановилась напротив него, не говоря ни слова. Шахид знал, что они оба понимают — они здесь не для пустых разговоров.
— Ты прекрасно знаешь, что Амирт ошибается, — произнёс он, не тратя времени на приветствия. — Он окружил себя людьми, которые ему не так уж и верны, которые преследуют свои цели. Это только вопрос времени, когда его доверие обернётся против него.
Лейла смотрела на него внимательно, не перебивая, её глаза были спокойны и холодны. Шахид понимал, что она его слушает, что её интересует не столько сама интрига, сколько её личная выгода. Лейла не была женщиной, которая вступала в союзы ради дружбы или симпатии. Её мотивы были так же прозрачны, как и его собственные.
— Ты говоришь о Евгении? — спросила она наконец, с лёгким прищуром, который выдавал её неприязнь. Но Шахид покачал головой, и его губы тронула ледяная усмешка.
— Евгения — это только часть проблемы, — ответил он, сдержанно, но с тенью презрения. — На самом деле, не она представляет главную угрозу для меня. Как ты знаешь, мой брат окружён советниками. Но один из них — как нож, который торчит из моей спины, и, возможно, из его тоже.
Лейла приподняла бровь, едва уловимым жестом показывая интерес. Шахид знал, что этот разговор не обойдётся без рискованных откровений, но игра стоила свеч.
— Халид, — произнёс он, чуть понизив голос, — его советник и правая рука. Этот человек ближе к моему брату, чем я сам. Он знает все его мысли, все слабости. Амирт доверяет ему настолько, что почти забывает о моём существовании. Пока рядом с ним Халид, я всегда останусь в тени.
Имя главного советника прозвучало, как тяжёлый удар, висящий в тишине. Лейла чуть кивнула, и Шахид видел, как её взгляд стал ещё более сосредоточенным. Он знал, что она понимает, насколько важен для него этот шаг.
— Ты хочешь убрать его? — тихо спросила она, её голос был ровен, но в глазах мелькнул блеск понимания. — Ты понимаешь, что это непросто. Халид — не тот, кого можно устрашить или подкупить. Он… хитёр.
— Я это знаю, — сдержанно ответил Шахид, скрывая раздражение. — Но и ты знаешь, что его присутствие между мной и Амиртом усложняет все планы. Пока Халид у него под боком, я для него — не больше, чем младший брат, должный беспрекословно подчиняться. Нужно пошатнуть доверие шейха к Халиду…Сильно пошатнуть.
Он сделал паузу, внимательно наблюдая за её лицом. Лейла была человеком, который умел манипулировать, и если кто-то мог подорвать доверие Амирта к Халиду, то это была она.
— Помоги мне устранить его влияние, Лейла, — сказал он, медленно и чётко проговаривая каждое слово. — Только после этого я смогу сдержать свою часть сделки и избавиться от Евгении раз и навсегда. Пока Халид рядом с моим братом, твоя победа над рыжей не будет полной. Этот человек защищает интересы Амирта и всех, кого Амирт считает достойными доверия… А еще…возможно это он нашептывает чтоб он помиловал русскую.
- Зачем ему это?
- Иметь союзницу. В твоем лице это вряд ли ему удастся, а вот Рыжую можно вылепить так как ему угодно. Подложить под Амирта, вытягивать информацию, укрепить свои позиции. Так что он не только мой враг, но и твой тоже.
Лейла пристально смотрела на него, обдумывая его слова. Она понимала, что это предложение несёт для неё немалый риск, но также осознавала, что союз с Шахидом может открыть перед ней новые возможности. Устранение Халида — ключевой шаг. Если они избавятся от советника, то смогут манипулировать Амиртом куда легче.
— Халид… — медленно повторила она, будто примеряя его имя на вкус. — Твой брат считает его преданным. Устранить его без подозрений будет непросто. Но ты прав… это, пожалуй, можно устроить.
Она сделала паузу, и Шахид увидел, как её взгляд смягчился, но только на долю секунды — почти незаметное, но искреннее признание того, что она рассматривает его предложение всерьёз. Он знал, что Лейла умела играть на чувствах, но сейчас в её глазах сверкнул холодный расчёт, и это устраивало его.
— Допустим, я смогу поколебать доверие Амирта к Халиду, — медленно сказала она, не отрывая взгляда от его лица. — Я посею в нём сомнения, заставлю его увидеть в своём советнике угрозу… Но что ты предложишь взамен? Можешь ли ты гарантировать, что после того, как Халида не станет, ты избавишь меня от Евгении навсегда?
Шахид чуть наклонился к ней, так что она могла видеть его лицо и чувствовать его присутствие почти физически. Он позволил себе короткую усмешку, ледяную и мрачную.
— Если Халид исчезнет, — прошептал он, — я помогу тебе избавиться от неё так, чтобы от нее не осталось даже воспоминаний…Тебе не нужно будет больше опасаться её присутствия. Я обещаю, Лейла, но только если ты сдержишь свою часть сделки.
Лейла изучала его взглядом, её лицо оставалось спокойным, но Шахид видел, что её ум лихорадочно работает. Она взвешивала риски, оценивая его готовность пойти до конца. В этот момент она была ему равной — такой же хищник, способный на всё ради достижения своей цели.
— Хорошо, — наконец произнесла она, слегка кивнув. — Я сделаю так, чтобы Амирт усомнился в Халиде.
- Если ты не сдержишь слово, Лейла, или задумаешь вести двойную игру…— его голос стал твёрдым и холодным, — я не буду столь милосердным, как мой брат. Я не прощаю предательства.
Она улыбнулась, отвечая ему таким же холодным, насмешливым взглядом.
— Взаимно, Шахид. Взаимно.
Союз был заключён. Это была сделка двух людей, которые не доверяли друг другу, но были связаны общей целью. Шахид знал, что Лейла — не союзник в привычном смысле. Она — инструмент, средство достижения цели. Но и он для неё был тем же. Когда она скрылась в темноте, оставив его одного в пустом зале, он знал, что шаг за шагом приближается к своей мечте.
