Она шутливо, театрально, с улыбкой протягивала руку к камере и на безымянном пальце сверкает помолвочное кольцо. Комментариев под фото было много, все восторженные, подруги писали заглавными буквами и со множеством восклицательных знаков.
Я смотрел на это фото дольше, чем на все остальные вместе взятые. Потом отложил телефон, встал, прошел на кухню, покурил, выпил воды, вернулся, снова взял телефон. Кольцо никуда не делось.
В комментариях подруги открыто обсуждали девичник, подробно, с адресом ресторана и временем. Люди делятся такими вещами совершенно не думая о том, кто это может читать. Я читал.Перечитал дважды, запомнил все с первого раза, но перечитал все равно.
Пятница. Ресторан на Советской. С восьми вечера. Отложил телефон и лег на диван смотреть в потолок.
Родительская квартира молчала вокруг. На полке в комнате стояли старые фотографии, я видел их краем зрения и не подходил. Знал что там есть и ее фото, потому что мать всегда любила Кристину и говорила об этом вслух, не стесняясь. Мать вообще не умела молчать о том, что считала важным.
Я лежал и думал о том, что правильный человек в моей ситуации поздравил бы ее мысленно, пожелал счастья и занялся восстановлением. Правильный человек понимает, что пятнадцать лет это пятнадцать лет, и поезда уходят именно в ту сторону, в которую едут, а не в обратную.
Правильный человек не пролистывает чужую страницу в социальной сети три раза за вечер.
В пятницу я стоял у ресторана с восьми.
Не снаружи, в машине, припарковался напротив, на стороне с хорошим обзором. Ждал. Это мое лучшее умение, единственное в котором я готов признать превосходство над большинством людей. Ждать могу бесконечно, без потери концентрации и без раздражения.
В этот раз концентрация давалась тяжелее обычного. Она вышла в половине одиннадцатого. Одна.
Красное платье я видел еще в комментариях, подругам написала, что купили специально. На фотографии платье выглядело одним образом. В реальности, в вечернем свете, когда она вышла на крыльцо и прижала телефон к плечу, оно было совершенно другим.
Я смотрел в окно машины и думал только об одном: я ждал слишком долго. Не в смысле этого вечера. В смысле всего.
Она ходила по крыльцу, разговаривала по телефону, смеялась чему-то. Фата с сердечками съехала набок, и она не замечала, и это было так узнаваемо, она всегда не замечала таких вещей, всегда думала о разговоре, о деле, о человеке рядом, а не о том как выглядит при этом. Я помнил это.
Разговаривала с женихом, это было понятно, голос был мягким, я не слышал слов, но видел по лицу. С женихом ей было хорошо. Спокойно. Это надо было остановить.
Не потому что я имею право. Никакого права у меня не было, это я понимал трезво. Но трезвое понимание и то, что происходило внутри, находились в данный момент в разных измерениях и никак друг с другом не взаимодействовали.
Вышел из машины когда она наклонила голову и закрылась волосами, поправляя что-то на ноге, отойдя в дальний темный угол, там не было камер, я проверил.
Дальше действовал быстро и профессионально. Пятнадцать лет выработали в теле определенную память, которая включается сама, без участия сознания. Телефон, куртка на голову, движение к машине, багажник. Все заняло меньше времени, чем описание.
Она кричала.
Громко, зло. Именно зло, не испуганно, и это было одновременно хорошо и невыносимо. Хорошо потому что страх был бы хуже. Невыносимо потому что ее голос, злой, настоящий сквозь металл и закрытую крышку, был первым живым звуком от нее за пятнадцать лет, и это оказалось физически ощутимым.
Сел за руль и поехал, слушал как она кричит, потом затихла. Три часа дороги.
Я думал об одном: как она смотрела на меня с крыльца. Не на меня, она не знала что я там. Просто смотрела куда-то в ночь, на секунду, пока разговаривала. И в этой секунде было что-то, я не мог назвать что, слишком далеко, слишком темно, но что-то было.
Может, ничего не было. Может, я искал то, что хотел найти.
Когда доехали до старой дедовской заимки в тайге, открыл багажник, Кристина медленно выбралась, тело затекло, платье перекрутилось, фата окончательно съехала. Я помог под локоть, не думая, автоматически и в ту секунду, когда моя рука коснулась ее, что-то замкнулось.
Не метафорически. Физически. У меня на метафоры нет времени.
Как бывает когда долго нет электричества, а потом его включают и все, что работало на холостом ходу, вдруг заработало как надо. Она была теплой, живой, реальной, не фотографией на экране телефона, не голосом через металл, не воспоминанием пятнадцатилетней давности.
Настоящей. Она это тоже почувствовала. Я понял по тому, как замерла на долю секунды. Потом узнала.
Произнесла мою фамилию, сначала вопросительно, потом с нарастающим пониманием, потом так, как произносят когда хотят убить и ищут подходящее орудие. Я стоял и слушал и не оправдывался, потому что оправданий у меня не было, были причины, а это разные вещи, и не сейчас их время.
Поправил ее про три часа.
Это было глупо. Я это знал в момент, когда говорил, и все равно сказал, потому что точность это рефлекс, отключить его труднее, чем кажется. Она посмотрела на меня с таким выражением, что даже в темноте было понятно, что ненавидит меня.
Когда развернулся и пошел к дому, она молчала несколько секунд. Потом пошла следом.
Вот это, то что она пошла следом, не осталась кричать в темноту, не попыталась убежать в лес на каблуках, это я почувствовал затылком, спиной, всем чем чувствуют вещи без участия зрения. Она шла за мной. В трех шагах, молча, с ненавистью которую я чувствовал как температуру воздуха.
И все равно шла.
Открыл дом, нашел выключатель. Лампочка загорелась. Я не смотрел на нее прямо, только боковым зрением, пока разбирался с печью, нужно было протопить дом, хоть и июнь, в тайге лето другое.
Замечал красное платье, растрепанные темные кудри, фату едва державшуюся на них. Следы слез, которые она уже не вытирала, потому что злость победила все остальное.
Она была здесь.
После пятнадцати лет, просто была здесь, в трех метрах, в доме моего деда, в тайге. Живая, злая, настоящая… бывшая.
Я занимался дровами с удвоенным вниманием и думал о том, что руки до сих пор помнят как она была теплой под локоть. И о том, что объяснений она ждет давно.
Заслуживает.
Но сначала затопить печь, принести из сарая продукты которые я привез утром, словно готов переждать осаду. Потому что она в красном платье с голыми ногами, а ночи в тайге холодные, и это единственное из всего происходящего, что я могу исправить прямо сейчас.
Но эта чертова красная повязка с белыми цветочками сбивал весь настрой.
Глава 3
Кристина
Проснулась от запаха дыма.
Он был печной, смолистый, с привкусом старого дерева. Несколько секунд лежала с закрытыми глазами и не понимала где я, потому что диван был незнакомым, потолок незнакомым, и вся эта деревянная тишина вокруг была абсолютно не моей.
Потом вспомнила.
Открыла глаза и уставилась в потолок с той интенсивностью, с которой смотрят в никуда, когда хочется чтобы реальность оказалась другой. Реальность не изменилась. Потолок был бревенчатым, серым, с паутиной в углу.
Диван подо мной продавленным. Красное платье в котором я заснула скомканным, перекрученным, с подозрительным пятном на боку, происхождение которого я восстанавливать не стала.
Голова болела, но не от шампанского, а от трех часов в багажнике и последующих нервов, это отдельный вид головной боли, тупой и несправедливый.
Села, потом встала. Постояла секунду, проверяя равновесие, все было нормально. Прошла к старому, деревянному шкафу у стены, с ручкой в виде кольца, открыла. Внутри пахло нафталином и временем.
Стопки чего-то советского: рубашки в клетку, штаны на резинке, толстые шерстяные носки. Все мужское, все дедовского фасона.
Я выбрала наименее катастрофическое: серая футболка с надписью «Турбаза Кедровая 1989» и спортивные штаны на завязках, они оказались предательски впору. Посмотрела на в мутное зеркало на дверце шкафа.
Родионова Кристина Олеговна, женщина с юридическим образованием, невеста, похищенная с собственного девичника, смотрела на меня из зеркала в штанах 1989 года с видом человека у которого есть вопросы к мирозданию.
Вопросы были. Много.
Начала методично осмотра помещения, потому что паника это непродуктивно, а информация это ресурс. Дом был небольшим: одна комната где я спала, кухня она же столовая, сени, маленький закуток с умывальником. Окна – три штуки, все с деревянными рамами и простыми шпингалетами. Дверь входная деревянная, крепкая, с нормальным замком. Я попробовала. Открылась.
Вышла на крыльцо.
Тайга.
Не метафорически, не поэтически – буквально тайга, в полный рост, со всех сторон. Сосны и ели, плотные, темные, без просвета. Небо над головой было серым, утренним. Пахло хвоей, влагой и полной изоляцией от цивилизации.
Я стояла на крыльце в штанах 1989 года и смотрела на это.
Грунтовая дорога уходила в лес и исчезала за поворотом. Машина стояла у сарая, подошла, дернула дверь, было закрыто. Вода слышался где-то левее, за деревьями. Никаких других строений, никаких других людей, и наверняка никакого сигнала сотовой связи.
Статья 126 УК РФ, часть вторая, думала я. Похищение человека с применением насилия. До двенадцати лет. Я это дело выиграю с закрытыми глазами, как только выберусь отсюда и доберусь до цивилизации.
Интересно, здесь есть медведи? Не стала додумывать, вернулась в дом. Воронин стоял на кухне, когда я выходила, его не было, спиной ко мне и помешивал что-то в кастрюле.
Широкие плечи, темная футболка, спокойная прямая спина человека у которого совесть работает в каком-то особенном режиме недоступном обычным людям. На плите шипело, пахло гречкой.
Остановилась в дверях кухни, смотрела на его спину секунд пять. Он не обернулся, но конечно слышал, что я вошла, это было очевидно. И вот тут что-то внутри меня, державшееся всю ночь на сжатых зубах и злом упрямстве, наконец лопнуло.
– Пятнадцать лет.
Он не ответил, помешивал кашу.
– Ты понимаешь что это такое – пятнадцать лет? Это не срок. Это не цифра. Это я в девятнадцать лет стою на перроне и смотрю как уходит поезд и думаю, что мол ничего, он вернется. Год, может два, но он вернется, он любит меня.
Спина не шелохнулась, только плечи чуть напряглись, едва заметно, на миллиметр.
– Я ждала три года, Воронин. Три года – это когда ждешь звонка каждый день. Когда вздрагиваешь от незнакомых номеров. Когда пишешь сообщение и удаляешь его, потому что не хочешь быть той которая первая пишет и надоедает.
Кастрюля тихо булькала, он помешивал.
– Потом я перестала ждать. Не сразу, не в один день, это не работает в один день, ты не знал этого? Это происходит постепенно. Сначала ждешь каждый день, потом через день, потом по пятницам, потом просто иногда. А потом в какое-то обычное утро понимаешь что не ждешь. И это не облегчение, это знаешь что такое? Это как часть тела отмерла. Не болит уже, но и нет ее!
Я говорила в спину, он не оборачивался. Это было правильным решением с его стороны, потому что если бы он обернулся и посмотрел на меня сейчас, я бы, наверное, не смогла договорить.
– Я живу хорошо, – голос стал тише и злее одновременно. – Я построила карьеру. У меня своя практика, клиенты, репутация. У меня есть Андрей, который отвечает на звонки и помнит что я не люблю кинзу и присылает сердечки когда я на девичнике. Он хороший человек.
Пауза.
– Я счастлива! Без тебя! Понимаешь? Мне не нужна была твоя явка с повинной через пятнадцать лет. Мне не нужен этот лес, эта каша и эти объяснения которых ты все равно не даешь. Я счастлива, и ты не имел никакого права врываться в эту жизнь и тащить меня в багажнике как – как…
Запнулась, потому что нужного слова не нашлось, а неточные слова в суде и в жизни одинаково плохо работают.
– Как вещь, – закончила.
Он убрал ложку на край кастрюли. Повернулся.
Я увидела его лицо первый раз нормально при дневном свете, первый раз не в темноте и не в полутьме лампочки. Первый раз за пятнадцать лет. Постарел. Конечно постарел – пятнадцать лет прошло.
Морщины у глаз, которых не было. Короткий шрам на подбородке, новый. Виски чуть светлее чем были. Но глаза те же: серые, прямые, с этим его невыносимым умением смотреть на человека так, будто видит что-то внутри и не комментирует из вежливости.
– Каша горит, – сказал.
Я открыла рот. Закрыла. Зашибись! У меня рушится жизнь, а у него горит каша. Глеб повернулся обратно к плите, снял кастрюлю, поставил на деревянную подставку. Запах гари стал чуть заметнее. Взял ложку, снова начал помешивать, спасал что можно.
Я смотрела на его руки. Вот тут я и заметила.
Шрамы. Не один, не два их несколько, разные по размеру и по возрасту. Один старый, белесый, поперек тыльной стороны ладони. Другой на запястье, более свежий, еще розоватый. Еще один я увидела когда он переложил ложку в левую руку, на костяшках, как будто что-то острое прошло наискось.
Руки человека, который жил не в кабинете.
Потом он отошел от плиты взять тарелки с полки и я увидела что он чуть прихрамывает. Едва заметно, левой ногой, почти контролирует, но не совсем. Такую походку не подделывают и не демонстрируют, это просто то, что осталось. Постоянное, встроенное.
Не спросила.
Не потому что не хотела знать. Потому что если спрошу, это будет уже не допрос, не обвинительная речь, не пятнадцать лет справедливого гнева. Это будет что-то другое. А я пока не готова к чему-то другому.
Он поставил передо мной тарелку с кашей. Сел напротив со своей, взял ложку. Каша была подгоревшей снизу. Я это видела.
– Есть будешь? – спросил.
Я смотрела на него, на шрамы на руках, на тарелку. На его лицо, спокойное как всегда – невыносимо спокойное, как будто он не украл меня вчера ночью и не сидит сейчас напротив в избе посреди тайги с подгоревшей кашей.
– Я счастлива без тебя, – повторила я. На этот раз тише.
Он посмотрел на меня. Помолчал секунду.
– Знаю.
Взял ложку и начал есть кашу. Подгоревшую кашу, без выражения, методично, как человек, которому важно поесть, а не то как это выглядит.
Я смотрела на него еще секунду, потом взяла свою ложку. Каша была ужасной как моя жизнь. Я съела все.
Глава 4
Кристина, 19 лет
Кто сказал, что на вокзалах романтично? Нет, там не так, в тот год перрон пах мазутом и горячим металлом.
Июль, жара, двенадцать дня. Я стояла в своем лучшем платье, в белом, с мелкими цветами, которое купила специально и которое Глеб видел всего один раз и сказал только «красивое», но именно так, что я потом перебирала это слово еще несколько дней.
Волосы убрала, как он любил, открытая шея ему нравилась, он всегда первым делом касался ее, когда обнимал сзади. Я помнила такие вещи. Все такие вещи. До последней.
