Михаил Дорин "Кавказский рубеж 10"

Вскоре должна быть и моя остановка.

В расчётное время поезд прибыл в Дежинск. Это моё текущее место службы. Вот уже как три года я здесь на должности заместителя командира 158-го учебного вертолётного полка.

Когда я вышел на платформу, то почувствовал некое облегчение. Всё в Дежинске за эти годы стало для меня родным. Воздух здесь был другой. В Чкаловском пахло большим небом и керосином, а здесь — талым снегом, мокрой пылью и печным дымом из частного сектора, который подступал к самым пятиэтажкам.

Закинув сумку на плечо, я двинулся в сторону военного городка.

Под ногами хлюпала вечная весенняя каша. Снег уже сошёл с тротуаров, но ещё лежал грязными кучами в тени заборов и гаражей.

Дежинск жил своей тихой, провинциальной жизнью. Я шёл мимо типовых пятиэтажных «хрущёвок», выстроившихся как солдаты в строю. Выделялись серые панели, чьи швы были похожи на шрамы.

Балконы — отдельная «песня». На каждом втором громоздились лыжи, санки, какие-то ящики и, конечно, бельё. Простыни и пододеяльники, вывешенные на всеобщее обозрение, хлопали на ветру, как белые флаги капитуляции.

У магазина «Хлеб», выложенного грязно-жёлтой плиткой, змеилась очередь. Человек двадцать, не меньше. Стояли хмуро, переминаясь с ноги на ногу. Кто-то из мужиков курил, прикрывая огонёк ладонью. Две женщины громко обсуждали, что «масло опять по талонам не отоварили».

Я свернул во дворы. Детская площадка была царством железа и сварки. Горка-ракета, устремлённая в космос. Рядом качели, скрипящие на весь двор так, что зубы сводило. В песочнице, несмотря на сырость, копошилась малышня в болоньевых куртках.

Между домами, прямо на натянутых верёвках, сушились ковры. Мужики в гаражах, распахнув ворота, колдовали над своими «Москвичами» и «Копейками». Звон гаечных ключей, крепкое словцо и запах бензина мешались с запахом жареной картошки, который плыл из открытых форточек первых этажей.

Мой же дом был как и все. Слегка обшарпанный, с лужами у подъезда, которые нужно преодолевать в прыжке.

На стене дома ещё висел старый, выцветший лозунг: «Народ и партия едины!», а недалеко от соседнего дома памятник. Это настоящий Ми-2 с нанесённой на фюзеляже цифрой 158 и нарисованным чёрным дроздом — символом нашего полка.

На скамейке у третьего подъезда сидел «комитет общественного контроля» — три бабушки в пуховых платках.

— Здравия желаю! — кивнул я женщинам.

— И тебе не хворать, Саша. Из командировки, что ль? — отозвалась она, цепким взглядом сканируя мою сумку.

— С неё самой.

— А Тося-то твоя с утра в магазин бегала, суетилась, а потом на работу убежала. Полёты сегодня с двенадцати до двадцати.

— Доклад принял, — приложил я правую руку к виску и пошёл в направлении входа в подъезд.

Я улыбнулся. Эти дворы были как большая коммунальная квартира под открытым небом. Здесь знали, кто и когда пришёл, кто с кем поругался и что у кого на ужин. А уж распорядок полка на неделю и подавно.

Я взялся за холодную ручку двери подъезда и открыл дверь. Подниматься особо мне не нужно. Наша двухкомнатная квартира на первом этаже.

Я достал ключ, вставил в замок и мягко его повернул. Он провернулся в замке с мягким и знакомым щелчком. Я толкнул обитую дерматином дверь и перешагнул порог.

Квартира встретила меня тем особенным запахом, который бывает только дома: смесь полироли для мебели, сухих трав, которые Тося хранила в полотняных мешочках, и еле уловимого аромата её духов.

Я разулся, аккуратно поставив ботинки у входа, и прошёл в зал.

Здесь царил идеальный порядок, какой бывает, когда хозяйка ждёт мужа из длительной командировки. Вдоль длинной стены стояла наша гордость — югославская стенка из тёмного полированного дерева. За стеклянными дверцами, как в музее, поблёскивал хрусталь, который доставали только по праздникам, и стопки книг с золотым тиснением на корешках.

На центральной полке, в окружении фарфоровых слоников, стояли фотографии. Чёрно-белые, с фигурными краями. Вот мы с Тосей в Абхазии — молодые и смешные. А вот я, второй раз за свои две жизни лейтенант, стою, опираясь на стойку шасси Ми-8 в Баграме. Шлем на сгибе локтя, улыбка до ушей. Ну и ещё несколько фотографий, которые напоминают о хороших днях.

Я скользнул взглядом по стене напротив. Здесь висел главный элемент в советской квартире — ковёр. Кто-то говорил, что он улучшает звукоизоляцию. Кто-то, что это признак хорошей жизни. Для меня же это просто желание моей Тоси, которая сказала: — это красиво, Саша, давай купим.

Ковёр был красным, с затейливым восточным узором. Занимал он почти всю стену, добавляя комнате того самого, советского уюта. На его фоне диван-кровать казался особенно мягким.

— Ну, здравствуй, ремонт, — хмыкнул я, когда вошёл на кухню и провёл рукой по прохладному косяку.

Кухню я закончил буквально за неделю до убытия в командировку. Это была моя личная победа над дефицитом. Светло-бежевые обои в мелкий цветочек были поклеены стык в стык, нигде не отходили. Но главным трофеем была плитка над газовой плитой и раковиной — настоящий чешский кафель, который я правдами и неправдами «достал» за две канистры спирта. Новый линолеум на полу ещё пах складом.

На столе, накрытом клеёнкой в клетку, стояла вазочка с сушками и печеньями «Рыбками». Но самое вкусное было на плите. Ароматный борщ, от которого сводило скулы. Как бы мне ни хотелось налить себе тарелочку, но я сильно хотел повидать супругу. Только надо переодеться.

По пути в спальню, где был шкаф, я включил для атмосферы телевизор. На Первой программе вновь шли новости, в которых продолжали обсуждать ГКЧП.

— Президиум Верховного Совета СССР дал согласие на привлечение к уголовной ответственности за участие в антигосударственном заговоре народных депутатов СССР… — довела информацию диктор.

Естественно, что сейчас будут искать виноватых. До сих пор не могу понять, как столь серьёзная группа руководителей не смогла удержать власть?

Отвлёкшись от мыслей о ГКЧП, я подошёл к массивному трёхстворчатому шкафу. Открыв дверцу, почувствовал, как наружу вырвался запах лавандового мыла, которое лежало на полках от моли.

На полках полный порядок. Рубашки стопкой, уголок к уголку. Свитера и джинсы сложены рядом.

Я отодвинул вешалки с гражданскими пиджаками и замер. В глубине шкафа висел мой парадный китель подполковника.

Слева «горели» золотом и рубиновой эмалью два ордена Ленина. Высшая награда страны. Рядом с ними два ордена Красного Знамени. Медали «За отвагу», «За боевые заслуги» и несколько юбилейных наград создавали в целом плотную чешую.

Справа расположились четыре ордена Красной Звезды.

Я знал каждую царапину на этих орденах. И знал каждый тип машины, на котором их заработал.

Переодевшись в чистую одежду и взяв документы, я подошёл к телевизору, чтобы его выключить. Однако был вынужден остановиться.

Диктор рассказывала о событиях в одной из республик Советского Союза. И новость, прямо скажем, тревожная.

Следом показали выступление одного из политиков этой самой республики. Причём на фоне совсем не советского флага.

— Наши основные цели всем известны. Это консолидация нации, восстановление независимости, восстановление Конституции 1921 года и вывод оккупационных войск. Поэтому сегодня, 9 апреля 1991 года, Верховный совет республики под моим председательством принял Акт о восстановлении государственной независимости Грузии!

Похоже, что-то начинается…

Глава 2

Щелчок кнопки выключения телевизора прозвучал как выстрел в тишине квартиры. Экран погас, сжавшись в маленькую белую точку, но слова выступающего грузинского политика продолжали эхом отдаваться в голове.

— Странно… — произнёс я, развернувшись в сторону коридора.

Хотя, что тут может быть странного. Пока с исторической точки зрения для Грузинской ССР всё осталось как и было. Сейчас объявление независимости. Затем выборы президента. А уже потом… и вот этого «потом» бы не хотелось.

Подумав, я решил что пока рано лишать себя потока новостей, и вновь включил телевизор.

— Сегодня эти племена имеют определённые признаки нации. Но только на своей исторической родине, на Северном Кавказе, — вещал с экрана грузинский политик, стоя на ступенях республиканского Дома Правительства.

Я вышел в прихожую и присел на тумбочку, где хранилась обувь. Достав оттуда полётные ботинки, я взял обувной крем и принялся начищать их.

— Если это племя, или эти племена, осознают это, мы поможем им, но только с условием, что они восстановят историческую справедливость, уступят нам нашу землю и обустроятся на том месте, откуда пришли, — громогласно заявлял грузинский политик.

Я прочитал его имя. Это был Звиад Гамсахурдия.

Пока продолжались новости, я выстраивал мысли в голове в интересные цепочки. Однако воспоминания о том как было в моём прошлом, никак не стыковались с нынешним положением вещей. Начищая нос правого ботинка, я продолжал собирать мысли в кучу.

Война в Афганистане закончилась, аварии на Чернобыльской АЭС не произошло, но внутри страны политический кризис продолжал назревать и без этих успехов. Горбачёв ушёл ещё перед Новым годом, а его место занял Русов. Пока только временно и до следующих выборов.

Казанов говорил, что этот Григорий Михайлович «агент влияния Запада». С этим Русовым установили контакт ещё во время его стажировки в Колумбийском университете в конце 50-х. Скорее всего и продвижение по карьерной лестнице на высшие посты было частью плана американцев.

Теория интересная, но сложно доказуема. При этом все действия «бригады Русова» по управлению государством очень похожи на медленные шаги по уничтожению страны.

Тут-то и непонятно, почему и в этот раз провалилось ГКЧП? Ведь всё было устроено лучшим образом. Особенно круто получилось организовать переброску советских войск в Сербию, чтобы не дать НАТО окончательно разрушить страну.

Война на Балканах и бомбардировки Белграда в этой реальности начались раньше. И к счастью, закончились тоже раньше. Но раз провалилось ГКЧП, что теперь будет с войсками в Сербии?

— К другим темам. Вопрос о проведении миротворческой операции в Сербии сегодня стоял на повестке дня заседания президиума Верховного Совета СССР. Исполняющий обязанности президента Советского Союза товарищ Русов высказался за продолжение операции. Также он удостоил похвалы руководство Вооружённых сил, которое в кратчайшие сроки и в условиях кризиса с ГКЧП, смогло провести переброску войск. Однако, потребовал от нового военного руководства не вступать в боевые действия против войск НАТО…

Удивительно, что теперь Григорий Михайлович за ввод войск и хвалит новых генералов. Правда, старых решили отстранить.

— После заседания было объявлено, что новым министром обороны назначен…

Вот и пошли новые назначения после провала ГКЧП. Пока диктор зачитывала список изменений на руководящих постах в КГБ и Министерстве Обороны, я закончил с ботинками.

Сложив все мысли в кучу, я выдохнул. В прошлой жизни «парад суверенитетов» республик стал началом конца. Лавиной, которую уже было не остановить. И вот, снова. Победа в Афгане, успехи на Ближнем Востоке и Африке, Сербия, деятельность ГКЧП… выходит, что мы просто выиграли время. Но в целом стратегически ситуация в стране оставалась шаткой.

— Спокойно, Саныч, — сказал я сам себе вслух. — Делай что должен, и будь что будет.

Я быстро поправил лётный комбинезон, надел ботинки, взял с вешалки фуражку, «шевретку», и покинул квартиру. Я вышел на улицу и направился в сторону КПП. Путь до аэродрома можно было пройти с закрытыми глазами.

КПП встретил меня распахнутыми воротами, через которые как раз выезжал «Урал» с дежурным по полку на проверку караула.

Дежурным по КПП оказался молодой сержант из батальона аэродромно-технического обеспечения. Увидев меня издалека, он вылетел из стеклянной будки как ошпаренный.

— Смирно! — громко крикнул он, вытягиваясь в струнку и поедая меня глазами. — Товарищ подполковник…

— Вольно, Вань. Как обстановка? — прервал я сержанта и пожал ему руку.

Пару раз мне приходилось с ним непосредственно иметь дело. Однажды всю ночь он руководил очисткой полосы машинами КПМками, чтобы на аэродром мог сесть Ан-12 с важным имуществом.

— Без происшествий. Эм… с прибытием, Александр Александрович! — улыбнулся сержант, выпрямляясь передо мной.

— Спасибо. Как семья? — спросил я у парня, вспоминая, что он до моего отъезда в Конго женился.

— Всё хорошо. Ждём ребёнка, товарищ подполковник.

— Молодцы. Давай, тащи службу, — похлопал я сержанта по плечу.

Пройдя через вертушку, я встретился лицом к лицу с двумя курсантами, выскочившими из дежурки.

— Помощник дежурного… — хором начали они представляться мне, но я также остановил их.

— Спите? — спросил я, но потом увидел на столе в дежурке тетради и раскрытую Инструкцию экипажу.

— Учимся, товарищ подполковник.

— Это правильно. Но и про службу не забывайте, — подмигнул я и пошёл дальше.

Территория 158-го полка жила своей жизнью. Здесь, за бетонным забором с колючкой, время словно замерло. Вдоль аллеи, ведущей к штабу, стояли тополя. Бордюры сияли белизной, несмотря на грязь и слякоть 1991 года.

Пройдя сотню метров, я оказался на плацу перед штабом полка. В это время взвод курсантов шёл в сторону штаба одной из эскадрилий.

На каждом шапка-ушанка, шинель серого цвета, а брюки заправлены в сапоги. Увидевший меня заместитель командира взвода в звании сержанта, скомандовал, прикладывая руку к виску:

— Смирно! Равнение на-лево!

Все одновременно повернулись в мою сторону, подбородки взлетели вверх. Чёткий печатающий шаг сотрясал бетонные плиты. Я приложил руку к козырьку, приветствуя строй.

— Вольно! — громко произнёс я и пошёл к входу в штаб.

Навстречу попался замполит полка, майор Коваленко, с неизменной папкой под мышкой.

— Александр Александрович! Вы вернулись! — расплылся он в улыбке, крепко пожимая мне руку.

— А разве могло быть иначе. Или ты меня не ждал, Рома? — спросил я.

— Что вы! Мы уж заждались. Слышали про обстановку в стране. Весь полк гудит!

— Рома, ты лучше все пересуды и разговоры пресекай. Мы служим не фамилии, имени и должности. Мы стране служим, понял?

— Конечно! Как может быть по-другому, — он посерьёзнел.

— А теперь давай рассказывай.

Коваленко, как и любой хороший замполит, был человеком принципа. Он считал что знать нужно всё, поскольку знать половину не имеет смысла.

— Запчасти со скрипом везут, но мы всё равно летаем. У курсантов наземная подготовка идёт. Планируется культурно-массовая программа на выходных. Секретарь комитета ВЛКСМ полка предложил провести дискотеку в гарнизонном клубе. Репертуар затребовал у него, так что жду, когда мне его предоставят.

— Ну ладно тебе. Ты предлагаешь курсантам ещё и запретить слушать определённые песни? — спросил я.

Тут глаза у Коваленко на лоб полезли.

— Сан Саныч, вы бы если услышали, что они слушают на дискотеках, сразу бы меня поняли. Одна западная музыка. Иногда что-то русское играет.