Страница 3 из 8
— Что случилось… — начала она строгим голосом, подяла голову, и осеклась.
Ручка выпала из её пальцев и покатилась по столу. Глаза распахнулись, излучая безумную радость.
— Саша…
Она вскочила, опрокинув стул, и бросилась ко мне, забыв про субординацию, про то, что мы в части, про открытые двери. Хотя… Я успел защёлкнуть дверь.
Я поймал её в охапку, прижал к груди, не в силах оторваться от её губ.
— Ты вернулся! — шептала она, и я чувствовал, как тепло начинает растекаться у меня по груди.
— Да, и я очень… сильно… тебя… хо… то есть, люблю, — сказал я, скидывая с себя куртку и сбрасывая фуражку.
— Саша, я ведь на работе, — сказала Тося.
Она подняла на меня глаза, в которых блеснул огонёк страсти, провела ладонью по моей щеке, словно проверяя, настоящий ли я.
— Ты похудел. Голодный, наверное?
— Конечно. И я сейчас кое-кого съем, — ответил я, медленно сняв халат с Тони и продолжая целовать её шею.
— Я спросить… Мы… с тобой… ох и по краю сейчас ходим. Зайдёт ведь кто-то, — продолжала шептать мне на ухо Тося, стягивая с меня куртку комбинезона, а затем и футболку.
— Первый раз как будто, товарищ прапорщик, — улыбнулся я.
Мои руки скользнули под её белый халат, нащупывая горячее тело под тонкой тканью форменной рубашки. Пальцы дрожали, путаясь в пуговицах.
— Саш… здесь… — в её голосе была слабая попытка разума остановиться, но тело говорило об обратном.
— Мне плевать, — прорычал я, подхватывая её под бёдра.
Она была лёгкой, как пушинка. Я поднял её, и она инстинктивно обвила ногами мой пояс, вцепившись руками в плечи так, что, наверное, остались царапины от ногтей.
Я шагнул к столу. Журналы, стопки карт, фонендоскоп — всё это одним движением руки полетело на пол, рассыпаясь веером по линолеуму.
Я посадил её на край стола, вклиниваясь между её коленей. Её руки лихорадочно расстёгивали мой ремень и освобождали меня от штанов.
— Быстрее… — её шёпот сорвался на стон, когда мои ладони, коснулись её кожи, скользя по упругой груди и опускаясь по бёдрам.
Мир сузился до размеров этого кабинета. Её запрокинутая голова, разметавшиеся светлые волосы на тёмной поверхности стола, приоткрытые губы, хватающие воздух…
Каждое движение было сначала плавным, нежным, а затем всё быстрее и быстрее ускорялось. Стол жалобно скрипел под нами, но этот звук тонул в нашем дыхании и сдавленных стонах. Я смотрел в её глаза, затуманенные удовольствием, и видел в них своё отражение.
— Ох! — вскрикнула Тося, тут же закусила палец от удовольствия и откинулась назад.
В этот же момент, казалось, устали все — я, нависший над Тоней, она, и, конечно же, Николай Иванович Пирогов. Его портрет «устал» больше всех и упал со стены.
— Слушай, сколько раз к тебе приходил на работу, он всегда падает, — сказал я, восстановив дыхание.
— Он… не может смотреть… чем мы здесь с тобой… вух… занимаемся, — улыбнулась Тося, и я помог ей подняться.
Мы начали одеваться, но быстро этого не получилось сделать.
— Саш, я ж хотела… хотела… спросить хотела, — успокаивала дыхание Тося, поправляя лифчик и застёгивая рубашку.
— Да, слушаю, — ответил я, заправляя футболку.
— Да чёт… как-то забыла, — улыбнулась Тоня и нежно меня поцеловала.
В дверь деликатно постучали. Тося встрепенулась, поправляя халат и волосы, мгновенно превращаясь из любящей жены в строгого медика.
— Ускорьтесь, товарищ подполковник, — шепнула она и подошла к двери, постукивая каблуками по кафелю.
Тося открыла дверь, и в кабинет «заглянула» голова начальника медслужбы, капитана Одуванова.
— Антонина Степановна, там… товарищ подполковник! Здравия желаю!
— Приветствую, доктор.
— Мы тут… это… А я вот Антонине Степановне предложить хочу сегодня пораньше со службы уйти, — улыбнулся Одуванов.
— Благодарю. Я только к командиру схожу. Неправильно, если замкомполка в гарнизоне, а командир не в курсе.
Одуванов кивнул и выскочил обратно в коридор. Тося же подошла ко мне ближе, чтобы поправить меня.
— Иди. А я пока соберусь, — сказала она и поправила мне воротник куртки, окинув любящим взглядом.
Поцеловав её, вышел в коридор, а потом и на свежий воздух. Я сразу направился в командно-диспетчерский пункт, по привычке пружиня шагом по стыкам плит. Дорога шла вдоль основной стоянки авиатехники, и сердце невольно забилось ровнее, в такт далёкому гулу двигателей.
Я смотрел на этот строй машин и чувствовал гордость. Ведь по сути мне и командиру - полковнику Игнатьеву, пришлось собирать 158-й учебный вертолётный полк. Четыре года назад, здесь, было практически голое поле и старый аэродром подскока. Бетон зарос, а здания были в упадке. Когда встал вопрос о формировании Уфимского высшего военного авиационного училища лётчиков, именно мне предложили формировать новый полк.
Не сразу, но я согласился. Всё же, будущее страны не только в технике, экономике и ресурсах. Главная и самая важная инвестиция — дети и подростки. Кому, как не нам, прошедшим Афганистан и Сирию, предстоит передавать свой опыт подрастающему поколению лётчиков.
И вот теперь 158-й полк — кузница кадров с самым большим налётом в Уфимском училище.
Мой взгляд скользил по силуэтам вертолётов, которые стояли на стоянке и ждали очереди на заправку. Вот выстроились в ряд трудяги Ми-8МТ — основные «парты» для курсантов и главные «рабочие» любой войны. Чуть дальше, хищно опустив носы, замерли «крокодилы» — Ми-24. Причём нам с командиром и начальником училища удалось выбить не только Ми-24Д, а вполне свежие «П» и даже пару пушечных «ВП». А ещё нам выделили и четыре Ми-28УБ. Не самые свежие, но зато с хорошей авионикой. Пока что мы их только вводим для ознакомления для 4 курса.
По нашему мнению, курсанты должны учиться на том, на чём им придётся воевать. А воевать им придётся, я это знал точно.
Но я хотел бы увидеть ещё кое-что.
В самом конце стоянки, возвышаясь над остальными машинами, как слоны среди пони, стояли четыре исполина. Ми-6. Тяжеловесы. «Сараи», как их ласково называли курсанты.
Их наличие в учебном полку училища было нонсенсом, нарушением всех инструкций и программ подготовки. Обычно на тяжёлые машины переучивали уже в войсках, и то далеко не сразу.
Но мы упёрлись. Я знал, что транспортные вертолёты всегда будут на вес золота. И лётчики, умеющие управлять тяжёлыми машинами, понадобятся позарез.
И вот они стоят. Четыре гиганта с огромными пятилопастными винтами.
Насладившись видом техники, я подошёл к зданию КДП. Поднявшись в зал управления полётами, я молча встал у лестницы и осмотрелся по сторонам.
— 145-й, на втором…
— 146-й, третьи ворота, ветер — штиль.
Руководитель полётами не смолкал ни на минуту. Когда в воздухе двадцать вертолётов, слова не успеешь вставить.
На рабочих местах у каждого пепельница, поскольку времени выйти на перекур не всегда бывает. Экран на выносных индикаторах системы посадки ВИСП-74 постоянно забит метками от воздушных судов. А в рабочих записях у руководителя полётами всё исчёркано и исписано. Как он там разбирается в своих условных обозначениях, непонятно.
Поздоровавшись с группой руководства полётами, я направился к командиру.
Полковник Игнатьев Пётр Алексеевич стоял у панорамного окна с биноклем в руках. Это был невысокого роста крепкий мужик с едва кудрявыми волосами. Всю жизнь он прослужил в учебных полках, а до 158-го командовал полком в Саратовском училище.
Услышав шаги, он обернулся. Его уставшее лицо озарилось улыбкой.
— Ну наконец-то! Явился, бродяга! — поздоровался он со мной и слегка приобнял за плечо.
— Здравия желаю, командир. Прибыл, без замечаний.
— Это хорошо. Как командировка?
Я мочла кивнул, но Игнатьев не стал сразу меня расспрашивать.
— Тут не поговоришь. Пошли вниз, в класс предполётных. Там сейчас пусто.
Мы спустились на два пролёта вниз по гулкой металлической лестнице. Класс предполётных указаний встретил нас тишиной, а также запахом мела и старых плакатов. Вдоль стен висели схемы аэродрома, зоны пилотирования и профили полётов. Игнатьев плюхнулся на стул и потёр лоб.
— Садись, Саш. В ногах правды нет. Ну, рассказывай. Как там… ну где ты там был?
Я присел рядом, развернувшись к Петру Алексеевичу вполоборота.
— Жарко. И там, и там. В Африке — от солнца и влажности, а на Балканах оттого что пороховая бочка начинает тлеть. Политики воду мутят, а разгребать, как всегда нам.
Я полез в нагрудный карман кителя.
— Я тут, командир, привёз тебе кое-чего. В коллекцию.
Я выложил на стол два ярких, вышитых шеврона. Игнатьев подался вперёд, глаза его загорелись мальчишеским азартом.
— Ну-ка, ну-ка… — он бережно взял первый. — Ого! ВВС Конго?
— Конго, Алексеевич. Редкая вещь.
— Красота… — протянул полковник, разглядывая хищную кошку, вышитую чёрной нитью на жёлтом фоне. — А это?
— А это Сербия. 63-я парашютная бригада «Небесные выдры».
Игнатьев расплылся в довольной улыбке, аккуратно укладывая шевроны во внутренний карман кителя, поближе к сердцу. Для него, старого служаки, эта коллекция была отдушиной.
— Спасибо, Саня. Удружил. Правда, спасибо. А то у меня из новинок только польский шеврон, да и тот на рынке выменял.
Он помолчал, барабаня пальцами по столу. Улыбка медленно сползла с его лица, уступив место той самой усталости, которую я заметил ещё на вышке.
— Понимаю, Саш, что тебе нужно отдохнуть. Я не против твоего восстановления, отпуска, профилактория и всего прочего. Но ты должен знать, проблемы у нас скоро будут не меньше, чем во всей стране.
Глава 3
Я внимательно посмотрел командиру в глаза. Подобный тон Петра Алексеевича мне был знаком — так говорят, когда ситуация дрянь, но выход искать надо, причём срочно.
Командир вздохнул, встал и открыл окно, впустив в душный класс прохладный воздух. Игнатьев сел на подоконник и достал пачку «Родопи».
— Мы 23 апреля должны начать полёты. И это будут уже не те курсантские полёты, к которым мы привыкли, — произнёс командир полка и выбил из мягкой пачки сигарету.
Пётр Алексеевич прикуривать не стал, а просто крутил её пальцами, выглядывая на улицу.
— Насколько всё серьёзно? — спокойно спросил я, без лишних эмоций.
— Серьёзней некуда, Саш. Вчера звонил начальник училища. Был не в духе. Сверху спустили директиву об «оптимизации». Хотят срезать у нас одну из эскадрилий. Вот нужно подумать, какой необходимо пожертвовать.
Слово-то какое «оптимизация»! Ещё бы про демократию написали и мир во всём мире.
Я лишь нахмурился. В полку было 4 эскадрильи. Первая занималась обучением на Ми-8, вторая — на Ми-24. Моя «любимая» третья эксплуатировала как Ми-24, так и Ми-28. Мне больше всего приходилось летать в ней, подменяя кого-нибудь из лётчиков-инструкторов. Ну и четвёртая эскадрилья, в составе которой были Ми-8 и Ми-6.
— Кроме слов об оптимизации есть у командования ещё аргументы в пользу сокращения? — спросил я.
— Полно. Вот, например… я тебе даже зачитаю, — ответил Игнатьев и полез во внутренний карман куртки.
Через секунду он достал свёрнутый листок, на котором была отпечатана телеграмма.
— Ага! Значит, «избыточность парка и личного состава в условиях новой экономической реальности». Дальше читать не буду, а то начну ругаться. Возможно, даже матом, — с горечью процитировал Игнатьев.
Вспоминается цитата «классика» про экономику, которая должна быть «экономной». Похоже, что расходы на содержание баз в Афганистане, Африке, Сирии и Сербии начинают становиться неподъёмными для страны. Или нам так хочет показать некая верхушка власти.
— Понятно. Что-то ещё? — спросил я.
— Топливо. Лимиты урезают. Поставки, которые ждали на следующей неделе, задерживаются.
Полковник Игнатьев при рассказе о топливе не выдержал, достал спички. Выдохнув, он прикурил сигарету и глубоко затянулся, выпустив дым в сторону открытого окна.
— В общем, начальник училища сказал: «Крутись как хочешь, Пётр Алексеевич. Экономь. Сан Саныч пускай не унывает».
— Это мне вроде как привет передали? — спросил я.
— Можно и так сказать.
Я помолчал, обдумывая услышанное. Паниковать смысла не было, а возмущаться тем более. Это система, которая не верит слезам. Нужно было предложить то, от чего наверху не смогут отказаться.
— Сокращать эскадрилью нельзя, но и бодаться с командованием в лоб бесполезно, — твёрдо сказал я.
