Он едва успел сдержаться, чтобы не ляпнуть «после резни в Сияющей галерее». Несмотря на то что Конор не уклонялся от разговоров о нападении на Дворец и убийстве маленькой принцессы из Сарта, он не любил вспоминать о том дне. Ему до сих пор снились кошмары, и он просыпался с криками; Кел, который спал в одной комнате с принцем, потом долго лежал без сна, напряженно прислушиваясь к дыханию Конора. Только после того как принц засыпал, он мог закрыть глаза.
Защита, ответный удар. Конор проворно пригнулся, отпрянул. Его лицо оставалось непроницаемым.
– Кучка трусов, – бросил он. Он имел в виду владельцев хартий, одиннадцать самых влиятельных семей Кастеллана. – Половина из них, по-моему, уверены, что их всех перебьют в тот момент, когда они переступят порог Маривента.
Кел мог бы возразить на это, что страхи аристократов отнюдь не беспочвенны: в последний раз, когда они собрались в Маривенте на пир, их действительно едва не перебили.
– Разумеется, никто не признается в том, что это и есть главная проблема. Они постоянно находят себе оправдания: дела, загадочные болезни. Но Майеш распустил слухи о том, что я намерен сделать важное объявление, так что на этот раз любопытство вынудит их прийти.
Несмотря на мрачные настроения на Горе, Конор твердо решил, что ежемесячные собрания в Палате Солнечных Часов должны возобновиться как можно скорее. Он лично посетил всех глав семейств и напомнил им о том, что они не могут вечно прятаться по домам, как крысы в норах, а, напротив, должны вести себя решительно и выступить единым фронтом. В стране всегда действовали шпионы, которые, естественно, активизировались сейчас, когда правительство Сарта давило на Кастеллан, словно пресс для винограда. Принц прозрачно намекнул: если шпионы доложат своим хозяевам, что правящий класс Кастеллана до смерти напуган, в итоге всем будет только хуже.
– Да, твое объявление прозвучит как гром среди ясного неба, – заметил Кел.
Конор попытался нанести вертикальный удар; Кел парировал его выпад из четвертой позиции. Принц бросил на Ловца Мечей пронизывающий взгляд.
– Ты обеспокоен. Считаешь, я поступаю неправильно?
– Нет, – ответил Кел. – Но аристократы могут со мной не согласиться. В последний раз, когда ты сообщил, что женишься с целью решить проблемы государства, это плохо кончилось.
«Плохо» – это было еще слабо сказано. «Плохо» – это массовое убийство в Сияющей галерее, причина ночных кошмаров Конора. И причина, по которой Кел не только воздерживался от вопросов, но и вынужден был хранить собственные секреты. У него теперь имелось гораздо больше секретов, чем ему хотелось бы.
– Знаешь, это не только мое решение. Я принял его, посоветовавшись с Джоливетом и Майешем. И с матерью. Что касается отца… увы, придется им поверить мне на слово.
Да уж. На следующий день после убийств в Галерее король удалился в Северную башню и с тех пор не покидал ее. Слуги приносили ему пищу; он не выходил, не показывался, не разговаривал, не реагировал, когда к нему обращались. Майеш говорил, что это шоковое состояние – он называл болезнь короля «кататонией», – и уверял, что, подобно любой другой болезни, со временем оно пройдет.
И все же правду о состоянии короля тщательно скрывали. Кроме Кела, только Конору, Майешу, Джоливету и королеве было известно о том, что он не говорит, что «указы короля», исходящие якобы из Северной башни, на самом деле были указами Конора и что принц составлял их с помощью советников.
– Да, – кивнул Кел. – По-моему, обидно. Тебе все это время удавалось избежать войны с Сартом только благодаря своим дипломатическим способностям и стараниям. – Работа до рассвета, искусно составленные послания, извинения, не содержавшие признания вины, уступки без капитуляции. – Но никто не узнает о том, что это твоя заслуга. По крайней мере, Семьи Хартий не узнают.
– Возможно, – пожал плечами Конор. – Но я прекрасно знаю, что такое шантаж. – Его улыбка была грозной, как блеск клинка. – Сарту плевать на смерть принцессы. Они рады, что получили предлог, позволяющий предъявлять нам требования. А как только ты попадешься на крючок шантажисту, ты пропал. Он не оставит тебя в покое, он будет приходить снова и снова, будет требовать больше, и неважно, сколько ты заплатишь. Сарт не возьмет и не исчезнет в один прекрасный день, как это сделал Проспер Бек.
Проспер Бек. Иногда Келу трудно было поверить в то, что преступник, с которым он когда-то заключил сделку, чтобы спасти жизнь и рассудок принца, просто покинул Кастеллан. Именно появление Бека привело Кела в темный мир Короля Старьевщиков: Бек вздумал соперничать с Андрейеном, и Король Старьевщиков поручил Келу выяснить, кто именно на Горе финансирует разнообразные криминальные предприятия Бека. Кел тогда решил, что Бек – это более жестокая и опасная версия Короля Старьевщиков, преступник, не связанный кодексом чести, в отличие от Андрейена. Темная лошадка, непредсказуемый человек, способный на все.
Конор продолжал говорить о Сарте; Кел заставил себя забыть о Беке и сосредоточился на словах принца.
– Единственный способ сдержать Сарт – это продемонстрировать силу, дать им понять, что связываться с нами не стоит. Когда я заключу этот брак, страна получит деньги и военные корабли; после этого шантажировать нас станет слишком опасно. – В его серых глазах вспыхнули странные огоньки. – Кстати, о браке. Скоро приедет Артал Гремонт. Нам всем придется готовиться к нескончаемой демонстрации триумфа. Леди Аллейн превратит помолвку дочери и свадебные торжества в настоящий спектакль.
Кел на долю секунды помедлил и не успел отразить колющий выпад Конора; Конор постучал по его куртке острием учебного меча, защищенным специальной накладкой, словно говоря: «Будь внимательнее».
Кел деревянным голосом произнес:
– Ты прав, это будет ее триумфом. Наконец она достигнет того, к чему стремилась: выгодно выдаст Антонетту замуж. Интересно, на что леди направит свою энергию после того, как высохнут чернила на свидетельстве о браке.
– Думаю, сделает все возможное, чтобы захватить руководство чайной хартией Гремонта, ведь ей мало своей собственной, – усмехнулся Конор. – Придется мне внимательнее следить за этими двумя. Такие огромные богатства и власть, сосредоточенные в руках одной семьи… нет, это не к добру. Но, по крайней мере, Антонетта – девушка не амбициозная, – добавил он, – хотя мамаша наверняка начнет ее подстрекать.
Не амбициозная. Именно так все думали об Антонетте; и только Кел знал, что все ошибаются. Он помнил, как она сказала ему о том, что хочет контролировать шелковую хартию. В другой раз она заметила, что ее мать считает неприемлемым передать управление предприятием незамужней женщине, однако после свадьбы она сможет самостоятельно вести дела и распоряжаться состоянием до совершеннолетия наследников. Итак, Антонетта готова была связать свою жизнь с таким неприятным, грубым, порочным человеком, как Гремонт, ради того, чтобы получить контроль над самой ценной хартией Кастеллана. Это многое говорило о ее амбициях.
– С другой стороны… – пробормотал Конор, отклонил меч Кела, сделал движение клинком сверху вниз и коснулся плеча противника; Кел застыл, признавая победу принца. – Я часто думаю о фразе, которую сказал старик Гремонт перед смертью. Никому нельзя полностью доверять.
Кел на мгновение прикрыл глаза, вспоминая слова старого аристократа. Он, Кел, был рядом, когда умирал Гремонт, он был единственным, кто провожал несчастного в последний путь через серую дверь, а Гремонт его даже не узнал. Думал, что говорит с Конором.
«Никому не верьте, – сказал он. – Ни матери, ни советнику, ни друзьям. Никому на Горе нельзя доверять. Доверяйте только собственным глазам и ушам, иначе Серый Змей придет и за вами».
Эти слова предназначались для Конора. Кел пересказал принцу краткий разговор с умирающим в один из ужасных дней после нападения, когда Конор не спал ночами и до утра расхаживал по их спальне. Когда Кел повторил слова Гремонта, на губах Конора промелькнула призрачная улыбка.
«Да, ценный совет, – сказал он тогда, – но в нем не было необходимости. Я и без того никому не доверяю – кроме тебя, разумеется, но ведь ты же и есть мои глаза и уши, разве нет? Ты мне не советник, не друг, ты мне даже не брат. Ты, скорее, мое второе „я“. И сейчас ты нужен мне больше, чем когда-либо прежде. Не только для того, чтобы меня охранять, но и для того, чтобы смотреть и слушать. И рассказывать мне об увиденном и услышанном».
Кел промолчал в ту ночь. Он не мог сказать Конору, что и он, Кел, тоже лжет – пусть даже это делалось ради блага принца. Тогда не мог. Не мог и сейчас. Он молчал и скрывался, повторяя себе, что этим помогает Конору. Что однажды Конор узнает правду и простит ему предательство.
– О, как хорошо, что вы пришли, – воскликнула Антонетта Аллейн, с трудом выбираясь из-под огромной горы подушек, наваленных в изголовье ее позолоченной резной кровати. – Кто-нибудь, кроме Магали, видел вас около дома?
Лин Кастер покачала головой. На крыльце у нее действительно произошла небольшая стычка с Магали, горничной Антонетты; Магали была решительно настроена избавить Лин от верхней одежды и медицинской сумки, а Лин отказывалась расставаться и с тем, и с другим. Безмолвная борьба происходила под настороженными взглядами двух дюжин покойных Аллейнов, смотревших на женщин с портретов.
Лин до сих пор не привыкла к обстановке дворца Аллейнов. Он был не таким величественным и пустынным, как жилище Ровержей; напротив, он был забит самыми разными вещами: пейзажами в роскошных рамах, массивными серебряными вазами из нескольких ярусов с пышными букетами шелковых цветов, позолоченными часами, мраморными бюстами древних поэтов и драматургов. Все предметы мебели, которые можно было покрыть позолотой, были позолочены, а все остальное было отделано белым кружевом, напоминавшим фату невесты.
Горничная в конце концов сдалась, оставила в покое имущество Лин и провела ее по позолоченной лестнице в длинный коридор, устланный шелковым ковром ручной работы. Вдоль лестницы были развешаны зеркала в серебряных рамах, и Лин мельком взглянула на свое отражение: рыжие волосы, заплетенные в тугие косы, серое ашкарское платье без отделки, потертая кожаная сумка на плече. Без сомнения, она была самой простой и неприметной вещью в этом доме.
Лин невольно вспомнила тот первый раз, когда Антонетта вызвала ее к себе. Она удивилась, получив письмо с просьбой прийти, поскольку семья Аллейн была одной из богатейших в стране, но Антонетта была тверда. Она желала, чтобы Лин посещала ее каждую неделю, обязательно в один и тот же день и час, причем эти визиты следовало хранить в строжайшей тайне. Антонетта не сказала, почему назначила именно это время, но Лин из разговоров с Келом в Черном особняке поняла, что леди Аллейн еженедельно играет в карты с другими знатными дамами Горы, а это означало, что матери Антонетты, скорее всего, не будет дома.
Во время их первой встречи Антонетта Аллейн понравилась Лин, что было неудивительно, поскольку Антонетта сумела незаметно провести ее в Маривент, несмотря на многочисленную охрану, – и со временем Лин поняла, что эта девушка нравится ей все больше.
Антонетта была доброй, хоть и немного легкомысленной. Лин про себя сравнивала ее с кроликом, случайно попавшим в стаю шакалов, обитавших на Горе. Оказалось, что она практически не нуждается в медицинской помощи. Обычно они проводили вместе несколько часов, болтали и пили какой-нибудь целебный чай. Лин считала, что Антонетта платит ей за компанию, а вовсе не за услуги врача.
Она нашла Антонетту среди моря тканей: шелковые и атласные платья всех цветов радуги вываливались из шкафов, висели на вешалках и даже на оконных карнизах. Все поверхности были завалены меню, приглашениями, списками покупок и дел. Сама Антонетта устроилась среди груды шелковых подушек, создававших нечто вроде барьера между ее спиной и резным изголовьем кровати, которое представляло собой красивую, но весьма неудобную в качестве спинки для сидения позолоченную розу.
Пожалуй, комната Антонетты была наименее роскошной во всем доме. Стены были выкрашены в бледно-розовый цвет, напоминавший внутренность морской раковины. Конечно, здесь были и вазы с каскадами шелковых цветов, и диваны с подлокотниками в форме свитков, обитые тканями с изображением пасторальных сцен, пастушек и ферм. Но шелковых цветов было меньше, чем в вестибюле, и Лин не заметила ни одного мраморного бюста.
Антонетта отпустила горничную короткой фразой – «Оставь нас, Магали» – и жестом велела Лин запереть дверь изнутри, прежде чем приблизиться к кровати. Волосы Антонетты были распущены; золотые кудри были почти одного цвета с шелковым постельным бельем. Она была одета в светло-голубой халат с кружевами и смотрела на Лин с унылым выражением на лице.
– У вас есть что-нибудь от головной боли, вызванной напряженным планированием помолвки, которой невеста предпочла бы избежать? – спросила она.
Лин присела в ногах кровати и начала рыться в сумке в поисках экстракта ивовой коры. Она невольно улыбнулась, прочитав заголовок книги в кожаной обложке, которая лежала раскрытой на покрывале. «Холодное сердце одинокого короля».
– Праздник состоится на следующей неделе, все по-прежнему? – сочувственно спросила Лин. – Да, мне кажется, все действительно происходит слишком быстро. А он ведь еще не приехал в Кастеллан, верно?
– Его корабль прибудет в порт через пять дней, – без энтузиазма ответила Антонетта. Потом с надеждой взглянула на Лин. – Может быть, меня свалит какой-нибудь неизвестный науке тяжкий недуг, который помешает мне встретиться с женихом? По крайней мере, в течение месяца или двух.
Лин протянула Антонетте пакетик с лекарством.
– Таким образом вы лишь оттянете помолвку и свадьбу, – возразила она. – Мне хотелось бы…
Она не закончила фразу. Она уже знала, что человек, с которым собиралась обручиться Антонетта, Артал Гремонт, был не только значительно старше ее, но и имел плохую репутацию. Кел намекал на некий поступок, настолько отвратительный, что семья Гремонта была вынуждена отослать его за море. Знатным людям Кастеллана сходили с рук всяческие проступки и даже преступления; видимо, Гремонт действительно совершил нечто из ряда вон выходящее.
Лин беспокоило также равнодушие Антонетты ко всей этой ситуации. Брак устроила ее мать; Антонетта не имела права голоса в этом вопросе и настаивала на том, что она ничего не может сделать и не в силах переубедить леди Аллейн. Лин знала, что сама Антонетта хочет лишь одного: оставаться незамужней и управлять шелковой хартией. Но Лиорада Аллейн, по-видимому, не доверяла дочери: она сказала девушке, что если та не согласится выйти замуж и продолжить род Аллейнов, то она, леди Аллейн, оставит хартию, все богатства и власть, связанные с ней, какому-нибудь дальнему родственнику, а родную дочь лишит наследства. И теперь Антонетте оставалось надеяться лишь на то, что Гремонту не больше невесты хочется вступать в брак, что он оставит ее в покое и позволит ей вести жизнь богатой дамы с Горы.
– Думаю, у него есть любовница или он вскоре ее заведет, – произнесла Антонетта. – Если он будет очень к ней привязан, то быстро перестанет обращать на меня внимание. – Она взглянула на Лин. – Как вы думаете, это возможно?
– К сожалению, не имея опыта супружеской жизни, я ничего не могу посоветовать вам насчет того, как убедить мужа завести любовницу, – ответила Лин, лукаво усмехаясь. – Возьмите это и положите под язык.
– Вы очень требовательны, – сказала Антонетта. – По крайней мере, после свадьбы я по-прежнему буду с вами видеться. Не могу представить себе мужа, который не позволил бы жене время от времени вызывать домой врача.
– Вы ошибаетесь, такие мужья существуют. Мужья, которые дурно обращаются со своими женами, – осторожно произнесла Лин. Ей приходилось лечить немало женщин, которые упорно утверждали, что получили травмы исключительно из-за собственной неуклюжести, хотя прекрасно понимали, что Лин все знает.
Антонетта презрительно фыркнула.
– Гремонт пальцем меня не тронет, если хочет остаться в Кастеллане, – заявила она. – Насилие по отношению к благородной женщине карается изгнанием, даже если виновный – ее муж.
«Жаль, что этот закон не распространяется на простых жительниц Кастеллана», – подумала Лин, но потом упрекнула себя. Пусть хоть часть женщин будет защищена, это лучше, чем ничего.
Лин решила, что пора сменить тему, и указала на раскрытую книгу, которая лежала на кровати обложкой вверх.
– Хорошая книга? – спросила она. – Напоминает название повести сказочника.
– Это о принце Коноре, – ответила Антонетта, улыбаясь уголком губ. – Вы же знаете, в большинстве историй сказочников говорится именно о нем.
Лин почувствовала, что краснеет. Она всегда краснела при упоминании о наследном принце Кастеллана; это причиняло ей массу неудобств. Она опустила голову и начала бесцельно копаться в сумке.
– Но не во всех, я уверена.
– Именно во всех, – возразила Антонетта. – «Семь скелетов семи невест принца», «Принц с ледяным сердцем в золотой короне», «Принц в шелках и дама в лохмотьях» и еще «Жестокие законы испорченного принца»…
– По-моему, слишком длинные названия, – заметила Лин.
Антонетта пожала плечами.
– Всем нравятся принцы, особенно холостые. – Она принялась пристально рассматривать свои ногти. – Хотя ему недолго осталось быть холостяком, свобода скоро закончится.
Услышав это, Лин вздрогнула и подняла голову.
– Что вы имеете в виду?
– Скоро состоится помолвка Конора, – пояснила Антонетта, внимательно наблюдая за выражением лица Лин. – Все уже организовано. Он женится на Анжелике из Кутани.
Лин больше ничего не слышала из-за шума в ушах. Она вдруг вспомнила последний раз, когда она видела принца – в его карете, за воротами Солта. Вспомнила его последние слова, обращенные к ней.
«Тогда я проклят. Я проклят и вечно буду думать только о тебе. О женщине, которая считает меня презренным мерзавцем. Тщеславным мальчишкой, которому обязательно надо красоваться перед другими. О женщине, пострадавшей из-за этого тщеславия».
У нее не было возможности обдумать эти слова. И не было возможности сказать ему, что она не считает его «презренным мерзавцем». Через несколько часов после их расставания произошло это – резня. Кровопролитие в Сияющей галерее. «Великое Предательство». Нападение на Маривент получило множество имен. Оно случилось в ту ночь, когда Лин объявила себя Возрожденной Богиней, а корабли Дома Ровержей сгорели в гавани Кастеллана. Проснувшись на следующее утро, она увидела черные флаги на стенах Маривента, услышала погребальный колокольный звон, доносившийся из города, и подумала, что все это как-то связано с ней – с ее преступлением, с ее ужасной ложью.
«Я Возрожденная Богиня».
Но, разумеется, все было совсем не так. Майеш пришел к ней домой. Он выглядел ужасно, глаза провалились, лицо осунулось, и ей показалось, что он за одну ночь постарел на десять лет. Глядя на нее в упор, он произнес слабым, охрипшим голосом: «Бойня во Дворце. А теперь еще и это». У него не было сил даже гневаться на нее, так он устал.
Она заварила ему карак, чай с пряностями, и заставила рассказать обо всем, что произошло на Горе: о нападении, о смерти маленькой принцессы из Сарта, о том, что теперь будет с отношениями между Сартом и Кастелланом… И все это время она из последних сил сдерживалась, чтобы не выпалить: «Что с ним? ОН НЕ РАНЕН? У принца все хорошо?»
Она не имела права спрашивать об этом. Не имела права беспокоиться и о Келе, хотя судьба Ловца Мечей тревожила ее. Она спрятала руки под столом, чтобы дед не заметил, как они дрожат.
«Мы не можем позволить себе войну, – сказал он, и она поняла, что он говорит не о Кастеллане, а об их народе, об ашкарах. – Если на Кастеллан нападет другое государство, люди испытают потребность очистить страну изнутри. Они начнут спрашивать себя: а кто они такие, эти ашкары, которые живут среди нас, но не являются частью нашей нации? Может быть, им безразлична судьба Кастеллана? Может быть, они готовы предать нас?»
«Никто не обвинит нас в предательстве. Ты столько сделал для них, заи. Благодаря тебе они многое приобрели, даже за последние двадцать лет…»
Он посмотрел ей в глаза. Его взгляд был жестким.
«Ты говоришь сейчас как моя внучка Лин или как Возрожденная Богиня?»
У Лин пересохло в горле, и она с трудом сглотнула.
«Я могу все объяснить…»
«Не надо, – перебил он. – Я не понимаю, чего ты надеешься этим добиться, но молчи. Лучше, если я ничего не буду знать».
И в тот момент ей все стало ясно. Возможно, ее дед и махарам терпеть друг друга не могли, но в одном они были согласны: Лин Кастер не являлась Возрожденной Богиней, и ее ложь могла принести им всем только неприятности.
– Лин, – взволнованно произнесла Антонетта, – о чем вы думаете? – Она подалась вперед. – Неужели новость насчет Конора… неприятна вам?
– У меня однажды был пациент, которому воткнули шило в глаз, – ответила Лин. – Так что мало найдется вещей, которые мне неприятны.
– Очень хорошо, потому что у меня к вам есть просьба. И, возможно, вам не понравится то, о чем я попрошу.
– Не понравится? В каком смысле?
– Я хотела бы, чтобы вы пришли на праздник в честь моей помолвки…
– О нет, – воскликнула Лин и даже отпрянула. – Больше никаких праздников на Горе. Последний…
– Я слышала, вы очень хорошо танцуете, – продолжала Антонетта.
Лин внимательно посмотрела на нее, но широко раскрытые глаза аристократки выражали только неподдельное волнение.
– Мне нужен рядом человек, который сочувствует мне, Лин. Человек, который на моей стороне.
– А как же Келлиан? – спросила Лин. – Разве он не будет присутствовать?
Пришла очередь Антонетты отвести взгляд.
– Ну… да, но он будет в свите принца. Конор любит, когда друзья сопровождают его на приемах.
«Ну разумеется», – опомнилась Лин. Конор будет на этом празднике. При мысли о том, что она увидит его, ей захотелось бежать и спрятаться, но новый, властный внутренний голос прошептал: «Иди. Иди туда и встреться с ним лицом к лицу. Вскоре ты предстанешь перед эксилархом и Санхедрином. И в тот момент тебе нельзя будет думать о принце Кастеллана. Так что посмотри на него в последний раз и забудь о нем навсегда».
– Прошу вас, – говорила Антонетта. – Я одолжу вам одно из своих платьев. Любое, какое захотите. Вы будете неотразимы.
«Тебе будет проще расстаться с принцем навсегда, если в качестве доспехов на тебе будет роскошное платье», – сказала себе Лин.
– О, что ж, хорошо, если вы действительно нуждаетесь во мне, Ана, – произнесла она и натянуто улыбнулась. – Конечно, я приду.
