Потом открыл холодильник «Саратов». Маргарин, три яйца, кастрюля с супом, банка кильки в томате, начатая. В дверце — бутылка молока с серебристой крышкой из фольги.
Молоко было с комбината. Его выдавали за вредность, по пол-литра за смену, и мать половину приносила домой.
Я закрыл холодильник и пошёл одеваться.
***
Во дворе пахло мокрой листвой, дымом, скорой зимой и чуть-чуть помойкой.
Наш дом стоял в старом центре: два этажа, деревянный верх, кирпичный низ, четыре подъезда, дровяные сараи вдоль забора. Дрова там давно никто не держал, хранили хлам – кроме деда Игнатьева, который держал в своём мотоцикл без колеса.
На верёвках висело бельё. Под верёвками, на перевёрнутом ящике, сидели двое пацанов лет по восемь и стучали друг по дружке крышками от кастрюль и палками, играя в рыцарей.
Из третьего подъезда вышел сосед Толик, посмотрел на небо, посмотрел на меня.
— Здоров.
— Здоров.
— Слышь, у тебя ключа на семнадцать нет?
— Нет.
— Херово, — вздохнул Толик и пошёл обратно.
Толик работал на машзаводе в кузнечном. Я знал про Толика довольно много.
Я вышел со двора на улицу и пошёл пешком, хотя мог сесть на троллейбус за четыре копейки.
В сердце сладко щемило, и я хотел посмотреть.
Город. Деревянные двухэтажки с наличниками, водосточные трубы, крашенные в тот же синий, что и штакетник, гастроном с очередью на восемь человек у окошка «Молоко», доска «Лучшие люди района» с выгоревшими до одинаковой рыжины лицами. Мужик в кепке вёл велосипед с привязанным к раме мешком картошки. Пахло углём.
По улице Советской я дошёл до «Родины».
На фасаде висел щит: «ОДИНОЧНОЕ ПЛАВАНИЕ», красным по синему, и матрос в тельняшке, нарисованный так, будто художник рисовал его по памяти с чужих слов.
Сеансы: 10:00, 12:00, 14:00, 16:00, 18:00, 20:00.
У кассы стояли люди. Я посчитал.
Двадцать шесть человек на двенадцатичасовой. Зал в «Родине» на четыреста восемьдесят мест.
Считал я машинально, как чешут нос. Двадцать лет считал очереди и двадцать лет не мог перестать.
Сбоку от кассы, на стекле изнутри, был приклеен листок, написанный от руки чернилами, аккуратным старым почерком:
Киноклуб. Второй четверг месяца, 18.30, малый зал. «Земляничная поляна», реж. И. Бергман. Вступительное слово и обсуждение. Чай.
Я постоял, почитал и подумал о том, что обсуждать фильм, не имея его самого - особая форма досуга.
Потом посмотрел на часы и пошёл в институт, потому что лекция была в десять сорок, а опаздывать в первый день второй жизни мне показалось глупым.
В политехе пахло мастикой, мокрыми пальто и столовой одновременно.
Гардеробщица тётя Зина взяла у меня куртку не глядя и швырнула номерок. Я поднялся на третий этаж и по дороге понял, что не помню, какая аудитория.
Меня спас поток. Он шёл сам, толпой. Я пошёл вместе с ним, толпа внесла меня в двести двенадцатую, и это оказалось правильно.
«Детали машин». Доцент Севрюгин, маленький, в костюме табачного цвета, писал на доске мелом, ломая его каждые тридцать секунд.
Я открыл конспект.
Почерк был мой. Больше в этом конспекте моего не было ничего. Схема с валом, подшипниками и стрелками, под ней формула, под формулой приписка на полях: «спросить у Севрюгина про допуск!!!»
Я смотрел на эту приписку и пытался вспомнить хоть что-нибудь про допуск.
Не вспомнил.
До диплома было полтора года. Полтора года валов, подшипников, а потом распределение на машзавод, где я потом двадцать пять лет должен был расти от инженера до старшего инженера.
— Андрюх.
Юрка Пименов сидел справа, скрючившись над тетрадью, и списывал у меня прошлую лекцию, потому что прошлую он проспал.
— Ты чего смурной?
— Не выспался.
— А, — Юрка перевернул страницу. — Слышь, у тебя рубль есть?
— Есть.
— Вечером у Палыча видак.
Я поднял голову.
— Какой Палыч?
— Ну Валерий Палыч, зубной. С Черёмушек, тётки моей сосед. У него аппарат, он пускает по рублю. Вчера был, сегодня опять привёз, — Юрка понизил голос до шёпота, хотя Севрюгин был глухой на левое ухо. — Американский. Про негра-мента. Наши все ржали, аж стены тряслись.
— Какая копия?
Юрка посмотрел на меня.
— Чего?
— Ничего, — одернул себя я.
— Так пойдёшь?
— Пойду.
В столовой я взял комплексный за сорок пять копеек: щи, котлета с макаронами, компот, два хлеба. Ел и смотрел по сторонам.
За соседним столом сидел Женька Соловьёв с нашего потока, живой, рыжий, с обгрызенной ручкой в кармане, и рассказывал что-то, размахивая вилкой.
Я смотрел на него дольше, чем нужно, и он это заметил и помахал мне вилкой.
Я помахал в ответ и уткнулся в щи.
Про людей вокруг я знал слишком много, и с этим надо было что-то делать. Двадцатитрёхлетний парень смотрит на однокурсника, как на однокурсника. Это, оказывается, требует усилия.
И разговаривал я утром с Юркой не как с Юркой. Я разговаривал с ним, как разговаривают с молодым, который в третий раз просит подменить: спокойно, коротко и чуть сверху. Юрка не заметил. Юрка вообще мало что замечает.
Но так было нельзя.
Надо было вспоминать, как это делается. Как сидят на лекции, когда тебе двадцать три. Как ржут в столовой. Как говорят «слышь». Тело всё умело само, голова — нет, и стык между ними я чувствовал постоянно.
Я доел, отнёс поднос и до вечера просидел на лабораторных, где от меня требовалось крутить рукоятку и записывать показания. С этим я справился.
До Черёмушек мы с Юркой ехали в набитом битком двенадцатом автобусе двадцать минут. Юрка всю дорогу пересказывал вчерашнее и испортил бы мне весь фильм, если бы я не знал его наизусть.
Пятиэтажки стояли поперёк ветра, между ними были пустыри, вытоптанные до глины, и на каждом пустыре кто-то во что-то играл.
В подъезде пахло кошками и жареным луком. Дверь на четвёртом была обита коричневым дерматином, ромбиками, с гвоздиками по стыкам.
Открыл сам Валерий Палыч: лет сорок пять, в трениках с вытянутыми коленями, в тапках на босу ногу, с животом и с очень довольным лицом.
— По рублю, — заявил он вместо здрасьте.
В прихожей на трюмо стояла коробка из-под конфет «Ассорти». В ней лежали рубли.
Я положил свой. Юрка положил свой и пошёл занимать диван, потому что вчера уже понял, откуда видно.
В комнате нас стало четырнадцать. Я посчитал по головам, пока раздевался, и посчитал ещё раз, когда сел. Шестеро на стульях, принесённых с кухни и от соседей, четверо на диване, трое на полу у батареи, один на подоконнике.
Стенка румынская, в стенке хрусталь. Ковёр на стене. На другой стене — второй ковёр. Пахло ужином и «Шипром». Телевизор «Горизонт», шестьдесят один сантиметр, стоял в углу на тумбочке, а тумбочка была развёрнута так, что трое у батареи смотрели на экран сбоку, под таким углом, что картинка для них должна была уехать в белёсое.
Под телевизором стояла «Электроника ВМ-12».
— По записи брал, — небрежно поделился с пространством Валерий Палыч. — Через свояка. Восемь месяцев ждал и двести сверху дал. Тысяча четыреста, считай.
Комната уважительно погудела.
Он вставил кассету. Аппарат сожрал её с утробным звуком, экран пошёл рябью, и по нему поехали чужие титры задом наперёд.
Кассета была не перемотана.
Перемотка шла одиннадцать минут. Я засёк. Четырнадцать человек сидели и ждали. Курили в форточку – на кухне, потому что в гостиной Валерий Палыч запретил. Мужик с подоконника рассказывал, как в прошлом году в Ялте видел цветной видеомагнитофон, и никто ему не сказал, что видеомагнитофоны все цветные.
Начали в двадцать сорок.
Валерий Палыч встал перед телевизором, заслонив его собой, и торжественно объявил:
— «Полицейский Беверли Хилз». Это фамилия у него такая — Беверли Хилз.
Я открыл рот и закрыл – что тут скажешь?
Он сел. Пошёл фильм.
Копия была шестая, если не седьмая. Лица плыли. Цвет уехал в зелень, и Эдди Мёрфи был скорее болотный. По низу кадра шла дрожащая полоса, которая иногда поднималась до середины и уходила обратно. Звук шёл кашей из динамика телевизора, и поверх каши гундосил переводчик, отставая на полторы секунды и половину реплик пропуская вообще.
Комната смотрела не отрываясь.
Я сидел с краю на кухонном табурете и смотрел на комнату.
Смеялись они на две секунды позже, чем надо. Не над тем, что происходило на экране, а над тем, что сказал переводчик — а он говорил уже поверх следующей сцены, так что смех приходился на чужие кадры. Юрка ржал громче всех и всегда невпопад.
Один раз переводчик замолчал секунд на сорок. Совсем. Мужик на экране говорил, размахивал руками, злился, ему отвечали — тишина, только гудение.
Никто не шелохнулся. Все смотрели дальше, как будто так и надо.
Потом на экране появился отель.
Герой шёл через холл, и мимо шли люди с чемоданами, и за стойкой стоял портье, и в кадре, в глубине, между колоннами, была витрина, а в витрине что-то лежало.
И вот тут комната изменилась.
Она не ахнула и не загудела. Она стала тише. Я почувствовал это спиной, как чувствуют, когда сзади кто-то перестал дышать.
Половина людей смотрела не на героя. Половина смотрела в углы кадра.
Женщина у батареи спросила негромко, ни к кому:
— А это чего у них, магазин?
Ей никто не ответил.
Потом герой ехал по улице, и улица была просто улица, снятая мимоходом, из окна машины, и никто в кадре на неё не смотрел, потому что привыкли и незачем.
Комната смотрела.
Я сидел и думал, что четырнадцать человек в чужой квартире с ковром на стене сейчас получают процентов двадцать от того, что здесь вообще есть. Экран в углу. Звук в кашу. Переводчик, который отстал ещё на первой минуте и уже не догонит. Картинка шестого поколения.
Двадцать процентов — и они сидят так, как сидят, когда боятся, что отберут.
Кассета кончилась. Валерий Палыч включил свет и стал моргать.
