— Переведи ещё раз, дословно, — сказал я. — Не смысл. Слова.
Гуревич перевёл дословно: время, номер объекта, слово, означающее подготовку к разрушению, и подпись.
— И что мы про это точно знаем? — сказал я, ни к кому не обращаясь.
Рябцев, сидевший у стены, ответил:
— Что они собирались в четыре десять. Вчера собирались.
— И наблюдение?
— Наблюдение говорит, что на мосту с вечера возились, — сказал я. — И что к западному быку подходили дважды.
— Значит, к четырём десяти готовятся, — сказал Рябцев. — Только запомни, Гринёв, одну вещь: это их время, не наше. Они могут рвануть в три сорок, если им покажется. И могут не рвануть в четыре десять, если им прикажут ждать. Мы едем не на срок. Мы едем на мост.
— Я это скажу людям.
И я сказал — коротко, перед самой отправкой, стоя в дверях связного вагона.
— Слушать сюда. Мы знаем из немецкой бумаги, что мост они собираются взорвать в четыре десять. Это причина ехать быстро. Это не обещание, что до четырёх десяти нам ничего не будет. Их время может быть другим, и они про нас тоже кое-что знают. Поэтому: едем спокойно, делаем всё по порядку и никто никуда не прыгает раньше команды. Всё.
Тронулись без пяти два.
Без пяти — потому что в последний момент Бережной ещё раз слез, потрогал ту буксу рукой, постоял и только потом полез обратно.
— Тёплая, — сказал он сверху. — Как договаривались.
Шли медленно. Двадцать пять — это по ощущению почти пешком, и было странно ехать в бронированном ящике со скоростью телеги.
Впереди, невидимая, шла путевая разведка — двое полковых разведчиков и сапёр Кожемяко от Рябцева, — они выехали раньше на путейской дрезине с проверенным местным проводником, затем шли перед нами на остановках; машину прятали на боковом ответвлении, и у них был фонарь с синим стеклом и очень простая задача: смотреть на рельсы.
Ночь была тёплая, летняя, с туманом в низинах. На третьем километре мы прошли мимо сгоревшего состава, стоявшего на соседнем пути ещё с прошлого года, — чёрные рёбра, провалившиеся крыши; на седьмом стали на четыре минуты, и Осипов включился в линию у будки путевого обходчика и доложил, и Пахомов на том конце отозвался с явным облегчением.
Я трогал буксу на каждой остановке, как велено. Она была тёплая.
За девятым километром стало видно зарево на западе — не пожар, а тот дрожащий свет, который бывает, когда за горизонтом что-то методично и далеко бьёт.
В два тридцать три — ноль два тридцать три по часам, я это записал потом — впереди, шагах в трёхстах, трижды моргнул синий фонарь.
— Стой! — сказал я и дал два медленных круга своим.
Бережной стал сразу, и это было красиво: без рывка, без скрежета, длинно и ровно, и состав встал, и стало слышно, как под нами остывает железо.
Кожемяко подошёл к площадке снизу, тяжело дыша.
— На четырнадцатом километре два рельса сняты, — сказал он. — По одному с каждой нитки. Отсюда триста двадцать шагов, за поворотом, сразу как насыпь пойдёт выше.
— Целиком сняты?
— Целиком. Костыли выдернуты, накладки сняты и унесены. Рельсы сброшены под откос, я их видел, они там лежат, но они гнутые, их бросали.
— Шпалы?
— Шпалы на месте, но две расшатаны.
Гордеев, слезая, уже ворчал:
— Аккуратно работали. Не подрывали, а разобрали. Значит, не торопились и значит, у них тут кто-то с головой.
Я послал Осипова к аппарату — линия шла вдоль полотна, и он рассчитывал найти муфту, — и сам пошёл вперёд с Жаровым и Гордеевым, оставив состав там, где он встал. Гаврилюк ещё при остановке ушёл к двум разведчикам, пока Кожемяко докладывал нам разрыв.
Мы прошли, наверное, шагов двести, и тут из леса слева ударили.
Ударили не по нам — по разведке, по той стороне насыпи, где на светлеющем небе могли быть видны фигуры. Короткая очередь, потом вторая, потом хлопнула ракета и повисла, заливая всё этим мёртвым качающимся светом.
— Ложись!
Я упал в щебень и почувствовал, как под щекой перекатываются камешки.
Ракета качалась и гасла. Из леса дали ещё очередь, и я увидел вспышки — не прямо, а краем глаза, левее и дальше, чем думал.
— Все за насыпь! — крикнул я. — Вниз, направо, под откос!
Мы скатились по щебню на восточную сторону насыпи, и это было единственное правильное место: насыпь тут шла высокая, метра в три, и она нас закрывала целиком.
Я лежал и считал людей.
— Кожемяко!
— Тут я.
— Разведка где?
— Тут мы, — отозвались снизу, из-за куста. — Оба.
— Целы?
— Целы, товарищ старший лейтенант. Гаврилюку по каске чиркнуло.
— Отходите ко мне вдоль откоса, не наверх. Наблюдение не терять.
Они приползли через минуту. У Гаврилюка на каске действительно была свежая светлая полоса, и он всё время трогал её пальцем и сам себе не верил.
Осипов появился откуда-то снизу с катушкой на плече.
— Муфта в семидесяти шагах назад, — сказал он. — Я включусь оттуда, но не сейчас, сейчас я через верх не полезу.
— Не лезь.
Наблюдатель Самойловой сполз ко мне по откосу с телефонной трубкой. Провод тянулся к башне. Он приложил трубку к моему уху.
— Где? — спросила Вера в трубке.
— Из леса. Левее.
— «Левее» — это не ответ, Гринёв.
— Знаю. — Я повернулся: — Гаврилюк, ты видел вспышки. Откуда?
Гаврилюк подполз.
— Вот, — сказал он. — Смотрите отсюда. Вон та сухая сосна видите, одна торчит? От неё вправо и вниз, у самой опушки. Там два раза било, я оба раза видел с одного места.
— Одно место или два?
— Одно, товарищ лейтенант. Точно одно. Второй раз чуть ниже, но там же.
Наблюдатель лёг у Гаврилюка, посмотрел через бинокль и передал Вере ориентир.
— Дистанция?
— Метров четыреста, — сказал я.
— Четыреста двадцать, — сказал Гордеев неожиданно, откуда-то сбоку. — Я тут лесопосадку сажал в тридцать восьмом, я эту опушку знаю.
В трубке хмыкнули.
— Мне нужно, чтобы он показался ещё раз, — сказала она. — Один раз, и я его накрою. По одному рассказу я в темноте стрелять не буду: я туда положу, а там могут сидеть чьи-то дети, и я не узнаю об этом никогда.
— Он покажется, — сказал я. — Он не для того тут сидит, чтоб молчать.
Жаров тем временем уполз вперёд вдоль откоса и вернулся.
Он лёг рядом со мной, отдышался и заговорил деловито, будто и не было никакой стрельбы:
— Андрей Кузьмич. Я посмотрел.
— И?
— Место неплохое, — сказал он. — Разрыв вот тут, за поворотом. Насыпь высокая, и она идёт с изгибом. Это значит, что если Тихон Ильич подведёт состав и встанет вот сюда, — он показал ладонью, — то платформа окажется между разрывом и лесом. Понимаешь? Она нас прикроет. Мы будем работать с восточной стороны, от неё, и нас с опушки видно не будет.
— А подавать как?
— А подавать я хочу отсюда. — Он повернул ладонь. — Вот с этого борта. Мы их за концы стянем, они пойдут вниз по откосу своим весом, и мы их потом перекатим. Тут метров двадцать.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/book/sergey-sorokin-34002422/bitva-za-moskvu-1941-10-74450832/?lfrom=174836202&ffile=1) на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
