— Я знаю, — сказал я.
Она выпрямилась, и я увидел, как она возвращается к работе: провела ладонями по халату, поправила платок, и лицо у неё стало собранное, и это заняло у неё секунд десять.
— Волосы, — сказал я.
— Что волосы?
— Вот тут. — Я коснулся выбившейся пряди у её виска.
Она подобрала прядь под платок.
— Спасибо. — Она встала, передвинула вымытый котелок к моему вещмешку и остановилась у двери. — Андрей.
— Да.
— Я не буду вас просить беречься. Это глупая просьба и вы её всё равно не выполните.
— Не выполню.
— Поэтому я вас попрошу другое. — Она смотрела прямо. — Когда вернётесь — придите ко мне сами. Не присылайте Осипова с запиской. Придите и покажитесь. Мне надо вас видеть, а не знать.
— Приду.
Она кивнула и спрыгнула со ступеньки, не дав себя проводить дальше, и пошла к своему вагону быстрым шагом, и не оглянулась, и правильно сделала.
Вера в это время была у башни.
Я увидел её, спустившись из связного вагона: она стояла с фонарём у откинутой броневой створки и в третий раз за ночь гоняла свой расчёт — заставляла подавать учебный, засекала по часам и что-то говорила негромко, но так, что заряжающий каждый раз дёргался.
— Ещё, — говорила она. — Ты сейчас за что зацепился? За вот это. Значит, ты это вот так обходишь. Ещё раз.
Она обернулась, увидела меня и подошла.
— Всё? — спросила она.
— Всё.
— Ты в порядке?
— В порядке.
— Ну и хорошо, — сказала Вера. Она не спросила ничего лишнего и никогда не спрашивала; это была одна из причин, по которым с ней было легко. — У меня четверо натасканы, пятый плавает, но он подающий, ему не думать, ему таскать. После пробного остался двадцать один выстрел, я тебе повторяю: двадцать один. Я их буду считать вслух, и ты не удивляйся, когда услышишь, как я ору цифры.
— Не удивлюсь.
— И вот что, Гринёв. — Она посмотрела на меня снизу вверх. — Если ты меня в темноте попросишь стрелять туда, куда я не вижу, я не выстрелю. Ты это уже знаешь. Я тебе говорю второй раз, чтобы ты не рассчитывал.
— Я не рассчитываю.
— Тогда поехали.
Рельсы мы грузили последними, и это было решено не мной.
Я, если честно, об этом даже не подумал. Я думал про мост, про заряды, про Юдина, про то, как мы будем выходить обратно, — а про то, что у нас на пути могут просто снять рельсы, я не подумал, и мне это до сих пор неприятно вспоминать.
Об этом сказал Гордеев — ещё до испытания, когда мы дописывали схему.
— Товарищ старший лейтенант.
— Слушаю.
— Вы на чём поедете?
— На путях.
— Вот-вот, — сказал старик. — А теперь подумайте: немец с моста уходить не собирается, он его в четыре десять рвать хочет. И он знает, что от узла к мосту есть путь. Вы бы что на его месте сделали?
Я подумал.
— Разобрал бы, — сказал я.
— Разобрал бы, — повторил Гордеев. — И не всё, ему некогда. Он снял бы секцию-другую в удобном месте — и хватит, вы уже не проедете.
— И что?
— И то, что надо везти с собой. — Он поскрёб подбородок. — Две рельсы. Накладки, болты, костыли. Шпалы у меня есть старые, четыре штуки положим. И инструмент путевой — ключ, лом, костыльный, домкрат.
— Сколько времени на погрузку?
— Полчаса, если с толком.
— Грузим.
Грузили на контрольную платформу, и грузили не как попало.
— Вот сюда, — говорил Жаров, показывая ладонью по борту. — Не в середину, Тимоха, а вдоль борта и головками наружу. Чтоб мы их могли стянуть на сторону, а не выковыривать из-под всего.
— А чего не в середину?
— А того, что в середине они у меня лягут, и чтобы их взять, надо будет лезть сверху. А лезть сверху мы, может, будем под огнём. Вдоль борта — я её тросом за конец и стащил, и она сама съехала.
— А с какой стороны?
— С обеих, — сказал Жаров. — Я не знаю, с какой стороны будут стрелять.
Они с Гордеевым перевязали пакет тросом и закрепили, и дважды перевязали иначе, потому что с первого раза петля оказалась под грузом.
Тимохин в это время проверял инструмент, и проверял вслух, потому что я его к этому приучил.
— Ключ путевой — есть, один. Второй? Второго нет.
— В депо возьми, — сказал Гордеев. — Один ключ — это не инструмент, это горе.
Тимохин сбегал и принёс второй. Потом пересчитал болты — и оказалось, что накладок четыре, а болтов на них шестнадцать, а привезли двенадцать.
— Четырёх не хватает, — сказал он.
— Ну так иди возьми, — сказал Жаров.
— А где?
— А вон, — сказал Гордеев, — вон на том пути валяется старьё, выберешь целые. Только резьбу пальцем прогони, там ржавь.
Тимохин ушёл с фонарём и вернулся минут через десять — мокрый по колено и очень довольный, с восемью болтами.
— Восемь? — сказал Жаров.
— Про запас, — сказал Тимохин.
— Молодец.
В вагон занесли ящики с крепежом, домкратом и ключами. Из-за них вышел маленький спор: двое бойцов заворчали, что запас занял место у борта, где они собирались лечь.
Я объяснил один раз — коротко, но объяснил, потому что не объяснить было бы хуже.
— Это лежит здесь, потому что если нам впереди разберут путь, мы без этого не проедем. И тогда мы не доедем до моста, а мост взлетит, и через три дня по нему не пойдут эшелоны на плацдарм. Я вам не приказываю не ворчать. Я вам объясняю, за что вы двадцать километров будете сидеть скрючившись.
Больше никто не ворчал, и один из них сам подложил под ящики чурки, чтобы они не скользили.
Захваченную бумагу с красным крестом я в последний раз перечитал без десяти два, вместе с Гуревичем.
— Переведи ещё раз, дословно, — сказал я. — Не смысл. Слова.
Гуревич перевёл дословно: время, номер объекта, слово, означающее подготовку к разрушению, и подпись.
— И что мы про это точно знаем? — сказал я, ни к кому не обращаясь.
Рябцев, сидевший у стены, ответил:
— Что они собирались в четыре десять. Вчера собирались.
— И наблюдение?
— Наблюдение говорит, что на мосту с вечера возились, — сказал я. — И что к западному быку подходили дважды.
— Значит, к четырём десяти готовятся, — сказал Рябцев. — Только запомни, Гринёв, одну вещь: это их время, не наше. Они могут рвануть в три сорок, если им покажется. И могут не рвануть в четыре десять, если им прикажут ждать. Мы едем не на срок. Мы едем на мост.
— Я это скажу людям.
И я сказал — коротко, перед самой отправкой, стоя в дверях связного вагона.
— Слушать сюда. Мы знаем из немецкой бумаги, что мост они собираются взорвать в четыре десять. Это причина ехать быстро. Это не обещание, что до четырёх десяти нам ничего не будет. Их время может быть другим, и они про нас тоже кое-что знают. Поэтому: едем спокойно, делаем всё по порядку и никто никуда не прыгает раньше команды. Всё.
Тронулись без пяти два.
Без пяти — потому что в последний момент Бережной ещё раз слез, потрогал ту буксу рукой, постоял и только потом полез обратно.
— Тёплая, — сказал он сверху. — Как договаривались.
Шли медленно. Двадцать пять — это по ощущению почти пешком, и было странно ехать в бронированном ящике со скоростью телеги.
Впереди, невидимая, шла путевая разведка — двое полковых разведчиков и сапёр Кожемяко от Рябцева, — они выехали раньше на путейской дрезине с проверенным местным проводником, затем шли перед нами на остановках; машину прятали на боковом ответвлении, и у них был фонарь с синим стеклом и очень простая задача: смотреть на рельсы.
Ночь была тёплая, летняя, с туманом в низинах. На третьем километре мы прошли мимо сгоревшего состава, стоявшего на соседнем пути ещё с прошлого года, — чёрные рёбра, провалившиеся крыши; на седьмом стали на четыре минуты, и Осипов включился в линию у будки путевого обходчика и доложил, и Пахомов на том конце отозвался с явным облегчением.
Я трогал буксу на каждой остановке, как велено. Она была тёплая.
За девятым километром стало видно зарево на западе — не пожар, а тот дрожащий свет, который бывает, когда за горизонтом что-то методично и далеко бьёт.
В два тридцать три — ноль два тридцать три по часам, я это записал потом — впереди, шагах в трёхстах, трижды моргнул синий фонарь.
— Стой! — сказал я и дал два медленных круга своим.
Бережной стал сразу, и это было красиво: без рывка, без скрежета, длинно и ровно, и состав встал, и стало слышно, как под нами остывает железо.
Кожемяко подошёл к площадке снизу, тяжело дыша.
— На четырнадцатом километре два рельса сняты, — сказал он. — По одному с каждой нитки. Отсюда триста двадцать шагов, за поворотом, сразу как насыпь пойдёт выше.
— Целиком сняты?
— Целиком. Костыли выдернуты, накладки сняты и унесены. Рельсы сброшены под откос, я их видел, они там лежат, но они гнутые, их бросали.
— Шпалы?
— Шпалы на месте, но две расшатаны.
Гордеев, слезая, уже ворчал:
— Аккуратно работали. Не подрывали, а разобрали. Значит, не торопились и значит, у них тут кто-то с головой.
Я послал Осипова к аппарату — линия шла вдоль полотна, и он рассчитывал найти муфту, — и сам пошёл вперёд с Жаровым и Гордеевым, оставив состав там, где он встал. Гаврилюк ещё при остановке ушёл к двум разведчикам, пока Кожемяко докладывал нам разрыв.
Мы прошли, наверное, шагов двести, и тут из леса слева ударили.
Ударили не по нам — по разведке, по той стороне насыпи, где на светлеющем небе могли быть видны фигуры. Короткая очередь, потом вторая, потом хлопнула ракета и повисла, заливая всё этим мёртвым качающимся светом.
— Ложись!
