Командир бомбардировщика - 1
Сергей Сорокин
Командир бомбардировщика #1
Пятьдесят пять лет, тридцать лет в небе и последний боевой вылет. Подбитый ракетой, командир стратегического бомбардировщика Павел Иванов спасает экипаж и направляет горящую машину в цель. Но вместо смерти приходит новое падение — уже в чужом молодом теле, за штурвалом израненного самолёта над Балтикой августа 1941 года.
У Павла есть опыт лётчика XXI века, но нет ни привычных приборов, ни надёжной техники, ни права объяснить, откуда он знает будущее этой войны. Вокруг — отступление, разбитые машины, люди на пределе сил и экипаж, который ещё только должен поверить своему командиру. А впереди — приказ, звучащий почти безумием: поднять тяжёлый бомбардировщик и идти на Берлин.
Чтобы выжить, Павлу придётся заново освоить старое небо, вернуть в строй обречённую машину и научиться принимать решения, где цена ошибки — четыре жизни. Здесь не будет лёгких чудес. Только мастерство, ответственность и железная воля человека, который уже однажды выбрал не себя.
Сергей Сорокин
Командир бомбардировщика - 1
Глава 1
— Север-один, два пуска ПВО справа снизу. Обе ракеты идут на вас. Группа — отход.
Низовцев выдаёт мне это в шлемофон тем же ровным голосом, каким двенадцать лет назад зачитывал сводку погоды перед вылетом. Но сквозь привычный служебный тон пробивается сухое, натянутое напряжение.
На тактическом дисплее от пульсирующей отметки дивизиона отделяются две яркие трассы — телекодовая линия с КП передаёт данные целеуказания без задержки, секунда в секунду.
Вот какую картину Низовцев перехватил по оперативной сетке на мгновение раньше нас.
До рубежа сброса четыре минуты. Первой ракете до нас — меньше сорока секунд.
За следующим гребнем лежит сухая лощина. В конце её открыт вход в подземную базу, а перед входом стоят три серые пусковые машины и командный контейнер. Полгода полк выслеживал этот мобильный дивизион. Через пять минут тяжелые пусковые окончательно скроются под скальным козырьком, бронестворки сомкнутся, и вскрывать этот укрепрайон придётся заново — если только расчеты комплекса не развернутся первыми для залпа по нашим базам.
У группы один тяжёлый заряд. Он висит под нашим брюхом. Остальные три борта довели нас сюда и расчистили коридор.
Второго удара у них нет.
— Север-один понял. Группа — вправо. Домой. Повторно не заходим.
Я бросаю машину вправо и вниз.
Она отзывается сразу, всем весом, как отзывалась мне тридцать лет. Правое плечо в разворот я не завожу с восемьдесят девятого, поэтому кладу в управление не руку, а спину. Большой палец вдавливает кнопку ловушек. За хвостом раскрывается веер огней, земля встаёт наискось, ремни режут ключицы, кровь отливает от головы, и по краям зрения садится серое.
— Первая пошла за ложной! — кричит оператор сзади. — Вторая держится!
Первая ракета ломает дугу и уходит вниз, за огненным веером.
Вторая проходит сквозь него.
Она продолжает тянуться к левому крылу, будто между нами натянули проволоку.
Я энергично перекладываю тяжелую машину, увожу плоскость в чистое небо и уверенно добираю педалью. Штурвальная колонка наливается упругой тяжестью, на перегрузке затылок и шея жестко вдавливаются в подголовник — прямо в ту ноющую точку на третьем позвонке, о которой вспоминаешь на каждой предполётной разминке.
Пятьдесят пять мне.
Работай, Иванов.
— Держится! — голос оператора срывается. — Слева сзади, держится!
Я даю вторую очередь ловушек. Огни рассыпаются за хвостом, но ракета даже не дёргается.
Значит, ложные цели она больше не берёт.
Я тяну машину ниже, к складке земли. Если успею спрятать нас за гребнем, головке наведения придётся выбирать заново.
Не успеваю.
Удар в левое крыло.
Он идёт по мне через кресло, спину, ремни. Машину сносит вбок. Я ловлю управление обеими руками и сажусь в него всем весом. В кабину сквозь гермошлем врывается чужой, рваный скрежет — не гул форсажей и не свист набегающего потока, а глухой металлический вой вскрытой обшивки и разорванного силового набора, который длится бесконечно долго, пока я отсчитываю драгоценные секунды стабилизации.
Машина отвечает.
Тяжело, с задержкой, огромным плечом, но отвечает. Пока она отвечает, я ещё командир, а не пассажир.
Левую плоскость неумолимо заваливает вниз, стрелка вариометра срывается следом за пробитым крылом. На приборной доске гаснет табло штатных режимов, аварийная сигнализация первой и второй гидросистем вспыхивает тревожным алым светом, а директорная планка курсоуказателя дергается и окончательно гаснет.
Автоматики больше нет.
— Экипаж, голосом.
— Правый живой, — говорит Лёша Громов рядом.
— Штурман живой.
— Оператор живой. Пожар по левой плоскости, давление падает.
Трое ответили. Со мной четверо.
Я разворачиваю машину к лощине. Стоит ослабить левую руку, как крыло утаскивает нас в сторону. Значит, до самого конца придётся держать руками.
— Оператор, сброс.
Щёлкает клавиша.
Ничего.
Самолёт вздрагивает, но тяжесть под брюхом остаётся на месте.
— Основная цепь сброса мертва, — говорит оператор. Голос у него теперь ровный, рабочий. — Пробую резерв.
Ещё один щелчок.
Пауза.
— Резерв мёртв. Изделие на замках.
Вот теперь всё сложилось.
До лощины машина дотянет. Не долетит красиво, а дотянет — если сделать один плавный разворот и больше не менять курс, отдавая высоту понемногу, до последнего метра.
Сбросить заряд нельзя.
Передать задачу некому: у ведомых под крылом пусто.
Если мы сейчас уйдём вчетвером, машина ляжет, где придётся, а серые пусковые через пять минут скроются под скалой.
Если я положу машину на вход, заряд придёт вместе с ней. Но повреждённое крыло уводит нас с линии, и без рук на управлении мы пройдём мимо.
Здесь не может быть двух удобных выходов сразу. Либо сейчас катапультируется весь экипаж, и поставленная задача будет сорвана, либо трое парней выходят немедленно, спасая жизни, а командир в одиночку доводит горящую машину точно в портал.
Я поворачиваю голову вправо.
Громов уже смотрит на меня. Сорок три года, плечи в дверь не проходят, седина на висках. Он всё понял раньше команды и уже качает головой.
— Экипажу борт покинуть.
— Командир, — говорит он густо, с хрипотцой. Не испуганно — зло. — Паш, я рядом. Вдвоём удержим.
Он не уйдёт. А не уйдёт он — умрём вчетвером вместо одного.
У меня для него есть только голос.
Так я тридцать лет говорил жене, когда её увозили с давлением. И дочери перед экзаменом. И внучке, когда она ревела над разбитой коленкой. Не про то, что всё будет хорошо. Про то, что надо сделать в следующие десять секунд.
— Алексей. Тебе вывести людей. Борт покинуть.
Он набирает воздух, чтобы спорить.
— Алексей!
— Понял, — говорит он. — Понял, Паша.
В этом коротком «понял» между нами встает граница тридцати лет совместной службы и мужского братства — всё личное приходится отсечь намертво, чтобы не дрогнула рука, отложив любые эмоции на потом, если этому «потом» вообще суждено наступить.
— Штурман, последняя поправка.
— Два градуса левее, — отвечает он тихо, точно, как ставит точку на карте. — После разворота держи портал под носом.
— Принял. На выход.
— Есть.
— Оператор, изделие на удар.
— На удар, — отвечает он. — Взведено.
— Выход.
Первый пиропатрон бьёт сзади и снизу. Самолёт вздрагивает, в наушниках обрывается одно дыхание.
Второй удар. Третий.
Воздух воет в раскрытых проёмах. Справа от меня пустое кресло. Сзади в эфире остаётся только треск.
Три кресла ушли.
