Командир бомбардировщика - 2
Сергей Сорокин
Командир бомбардировщика #2
Пятьдесят пять лет, тридцать лет в небе и последний боевой вылет. Подбитый ракетой, командир стратегического бомбардировщика Павел Иванов спасает экипаж и направляет горящую машину в цель. Но вместо смерти приходит новое падение — уже в чужом молодом теле, за штурвалом израненного самолёта над Балтикой августа 1941 года.
У Павла есть опыт лётчика XXI века, но нет ни привычных приборов, ни надёжной техники, ни права объяснить, откуда он знает будущее этой войны. Вокруг — отступление, разбитые машины, люди на пределе сил и экипаж, который ещё только должен поверить своему командиру. А впереди — приказ, звучащий почти безумием: поднять тяжёлый бомбардировщик и идти на Берлин.
Чтобы выжить, Павлу придётся заново освоить старое небо, вернуть в строй обречённую машину и научиться принимать решения, где цена ошибки — четыре жизни. Здесь не будет лёгких чудес. Только мастерство, ответственность и железная воля человека, который уже однажды выбрал не себя.
Сергей Сорокин
Командир бомбардировщика - 2
Глава 1
Часть I. Четыре километра
Машина нехотя поднимает нос, и в тот же миг правая плоскость проседает мне под руку. Я возвращаю ручку на волос, давлю левую педаль, ловлю крен ещё в начале. За лобовым стеклом вода с каждой секундой занимает всё больше неба. Пламя у правой мотогондолы освещает гребни сбоку; они бегут к нам наискось, короткие, частые. Сесть вдоль них уже не успеть. Поверну — потеряю остаток высоты и подставлю огню весь поток.
— Аркадий, куда несёт? — Я чуть отпускаю ручку, возвращая крылу скорость. В ответ самолёт перестаёт валиться вправо, зато море поднимается быстрее. — Мне нужна линия касания, а не берег. Берег мы уже проиграли.
— Вижу. — Литвинов пригибается к боковому стеклу, в одной руке держит карандаш, второй прижимает раскрытый планшет к колену. Свет от горящего крыла проходит по его лицу полосами. — Ветер нам в правую скулу. Гребни идут поперёк, примерно на четыре часа. Если довернёшь за ними, правое крыло возьмёт воду первым. Держи нынешний курс, а перед самым касанием я дам полшага влево.
— Полшага самолётом я тебе исполню. Высоту называй через пять метров и следи за берегом: если впереди светлая полоса, скажешь раньше, чем я её приму за блеск.
— Берег левее носа, — Литвинов быстро сворачивает карту, но карандаш прячет за воротник, словно через минуту снова понадобится писать. — До него три с половиной, может, чуть больше. Под нами тёмная вода, отмель дальше. Высота сто восемьдесят. За берег больше не торгуйся, командир: сейчас можно выиграть метров двести и проиграть управление.
Я слышу в его голосе то, что раньше Литвинов оставлял себе: он уже выбрал. Штурман не просит меня согласиться с цифрой. Он ставит её между мною и водой, как ставил на карте точку разворота. А у меня руки всё ещё помнят самолёты, которые планировали лучше этого обгоревшего, пробитого, нагруженного на одну сторону железа. Опыт шепчет: потяни, преврати высоту в дальность, дожми до отмели. Ручка под ладонью отвечает иначе — мелкой вялой дрожью. Скорость подходит к границе, где правое крыло перестанет быть крылом.
— Тимка, что с огнём? — Я держу нос так, чтобы приборная доска не заслоняла воду, и не отвожу взгляда на стрелки: теперь они запаздывают за тем, что уже чувствуют ладони. — Смотри корень крыла, бак и кромку. Докладывай изменение, а не цвет.
— Слышу, командир. — В наушниках трещит, затем голос Журавлёва становится чище: он отнимает одну руку от передатчика и прижимает микрофон ближе ко рту. — У корня течёт горящее, полоса стала шире на ладонь. До бака глазами не доберусь — дым лёг сверху. По задней кромке чисто. Ветер прижимает пламя к обшивке, пока оно назад не рвётся.
Последний квадрат Тимка уже отдал. Теперь он снимает питание с передатчика, переносит нож на шнур у запястья и берёт аварийный мешок на колени. Рация останется самолёту; Журавлёв должен выйти к лодке, не возвращаясь в воду за железом.
— Сто пятьдесят, — Литвинов проводит ногтем по обрезу стекла, совмещая гребни с кромкой переплёта. — Снижение растёт. Нос отпусти ещё на палец. Сейчас крыло держится за счёт угла, а не твоего желания.
— Вижу.
— Тогда исполни, — он поворачивает голову ко мне и впервые за весь вылет смотрит не вниз, не на карту, а прямо в лицо. — Тебя к берегу тянет. Я тоже вижу землю. Она уже чужая для этой посадки.
Я отдаю ручку от себя. Нос опускается настолько мало, что человек в кабине не заметил бы движения, зато в ладони возвращается вес. Правый элерон снова отвечает. За это мы платим высотой: море рывком приближается, отдельные гребни становятся видны между вспышками огня.
— Исполнил. Дальше веди, — отвечаю я, удерживая возвращённый вес на ручке и проверяя правый элерон коротким движением кисти.
— Так держи. Сто тридцать пять. До касания меньше полуминуты, — Литвинов снова совмещает тёмную дорожку с кромкой переплёта.
— Федя, твоя очередь, — говорю я в микрофон. — Что готово у кормы?
Из задней части доносится глухой удар и протяжный скрежет. Костенко отвечает только после второго удара; он тянет что-то обеими руками и говорит между рывками.
— Лодка снята с крепления, чехол закрыт, ручной мех внутри, — сообщает Костенко между рывками. — Мешок пристегнул коротким концом к поясу, ремень затянул, два ножа приготовил. Нижний люк ходит лишь наполовину; до касания его не открываю.
— Назначьте, кто примет меня снаружи, — требует он, ударяя ладонью по крышке. — Тимка берёт короткий конец на предплечье: один рывок — линь у него, два — путь чист. Если сигнала нет, я не жду вас в воде по грудь: режу крепление, выталкиваю лодку и выхожу сам. Плавать я не умею, а возле воды работал; за обвод удержусь.
Я принимаю порядок. Тимка подтверждает, что нож получил и верёвку не зажмёт в кулаке. За три вдоха они договариваются: одной рукой Федя держит обвод, второй подаёт мешок; Журавлёв принимает его на левом борту. Я оставляю последнее слово за их руками.
— После воды разберётесь, кто кого толкал. Аркадий, выход.
— Через верх штурманской. Крышка отжата, защёлку держу ладонью, чтобы ударом не захлопнуло. После касания выбрасываю планшет на левую сторону, сам за ним. — Он говорит медленно, сверяя каждое движение с кабиной. — Тетрадь на груди, внутренний карман застёгнут. Если люк поведёт, пойду к тебе наверх. Вниз в носовую часть после воды возвращаться нельзя: там первым прижмёт.
— Правильно. Ты выходишь первым из носа и принимаешь мой страховочный конец у фонаря. Я покидаю кабину после переклички троих.
— Ты покидаешь, когда вода дойдёт до сиденья, — поправляет Литвинов, продолжая держать взгляд на море. — Если нас троих будет слышно, а фонарь заклинит, твоя последняя очередь превратится в последнюю ошибку. Назови себе границу сейчас.
В его просьбе нет красивой заботы о командире. Он снова требует числа, потому что расплывчатое «после всех» нельзя исполнить в тонущей машине.
— До нижней кромки сиденья. Либо крен правее двадцати градусов. Что придёт раньше, то и будет моей командой выйти. Если к тому времени Федя не отзовётся, наружу всё равно выхожу и иду к его люку с воды.
— Вот теперь по линейке, — отвечает Литвинов. — Сто метров. Скорость у нижней черты. Ручку от себя ещё чуть-чуть.
— Отдал.
Указатель скорости дрожит, цифра на нём расплывается от огненных бликов. Я перестаю смотреть. Правое крыло снова просит опоры: ручка делается легче, по ней проходит едва заметный толчок, как предупреждение перед настоящим срывом. Земля левее носа уже не цель, а тёмная черта, над которой висит низкое облако. До неё можно было дотянуть на исправной машине. Эта машина закончила полёт раньше берега.
— Восемьдесят, — говорит Литвинов. — Гребни идут на нас справа. Точка впереди: между двумя светлыми дорожками есть тёмный промежуток. Веди туда. Там волна разошлась после порыва, получишь несколько корпусов ровнее.
Я нахожу промежуток только после его слов. Огонь справа уничтожает ночное зрение, зато Литвинов смотрит вперёд из нижней кабины, прикрывая пламя переплётом. Его тёмная дорожка смещается влево. Я даю педаль и чуть наклоняю машину, не разворачивая её целиком.
— Так?
— Ещё нос на толщину кромки. Хорошо. Держи. Шестьдесят.
Тимка подтверждает, что верхняя установка застопорена, крышка свободна, нож и мешок при нём. После удара он сперва возьмёт Федин линь, затем лодку. Голос у него тише прежнего, зато порядок назван без пропуска.
— Сорок, — Литвинов говорит поверх него. — Не тяни. У тебя хвост уже съедает скорость.
Я чувствую ту же угрозу и всё-таки прибираю ручку. Совсем немного. Ум просчитывает лишние метры до берега, хотя решение уже принято. Самолёт поднимает нос, скорость проседает, правая плоскость вздрагивает сильнее. На миг ручка перестаёт сообщать что-либо, и вместе с этим в кабине становится страшно тихо: даже свист у переплёта меняет тон.
— Отдай! — Голос Литвинова ударяет снизу, низкий и твёрдый. Он уже не считает для меня, он командует пилоту. — Павел, отдай сейчас! Ещё потянешь — ляжем правой раньше хвоста!
Молодая рука сжимает ручку, а память старого инструктора требует последнего подтверждения. Я успеваю заметить, как правый край огненной полосы проваливается относительно горизонта. Вот оно — телесное доказательство, которое Литвинов запретил мне ждать.
Я толкаю ручку вперёд раньше, чем крыло срывается.
— Отдал. Веди дальше.
— Держи это положение. Тридцать. Берег остаётся слева, забудь его. Перед нами одна волна крупнее, за ней провал. Касаться в провале.
— Вижу крупную.
— До неё семь секунд. На пятой довернёшь влево, только носом, без крена. На третьей начнёшь выбирать ручку. Я дам счёт.
Кабина вокруг сужается до его голоса и давления в ладони. Огонь, берег, стук неприбранного предмета за спиной — всё остаётся снаружи. Вода идёт навстречу, большая волна поднимает белую спину. За ней действительно темнее и ровнее.
— Семь, — говорит Литвинов, и я вижу, как он освобождает левую руку от планшета и прячет её под ремень на груди. — Шесть. Пять — нос влево.
Я давлю педаль. Самолёт нехотя поворачивает на несколько градусов, правое крыло остаётся выше гребня.
— Четыре. Ноги в упор. Три — выбирай.
Ручка идёт на себя. Сейчас я беру не высоту и не расстояние, а угол касания. Нос поднимается, море исчезает под приборной доской, и я вижу только верхушки гребней по сторонам.
— Два. Хватит тянуть, держи там. Один.
Хвост встречает воду раньше, чем я успеваю услышать удар. Самолёт вздрагивает всем телом, ремни впиваются мне в ключицы, ручка стремится уйти вперёд. Я удерживаю её, чтобы нос опускался сам, а не падал. Под фюзеляжем начинается низкий дробный гул: вода бьёт по листам обшивки, ищет швы, отрывает всё, что выступает.
— Касание! — кричит Литвинов, хотя мы все уже знаем это костями. — Держи нос!
— Держу. Голову вниз!
Большая волна проходит под хвостом и поднимает левую половину машины. Правое крыло садится глубже. Обгоревшая законцовка режет следующий гребень, цепляется за плотную воду, и весь борт разворачивает вокруг неё.
Левая педаль ударяет меня в подошву. Ручку вырывает вправо. Я наваливаюсь плечом, стараясь удержать плоскости, но самолёт уже слушается моря. Правую мотогондолу швыряет в воду, оттуда приходит тяжёлый, отдельный удар. Металл под полом лопается протяжно, будто кто-то рвёт огромный лист руками.
Меня бросает вперёд. Плечевые лямки удерживают грудь, таз уходит под поясным ремнём, а правое колено находит нижний край доски. Вспышка боли белее пламени закрывает зрение. Ступня слетает с педали. Я возвращаю её на ощупь, хотя управление уже почти потеряло смысл.
Самолёт скользит боком. Правое крыло тормозит, хвост обгоняет нос, затем вода подхватывает брюхо и швыряет его вверх ещё раз. Во второй удар я слышу, как впереди звенит стекло и Литвинов коротко выдыхает сквозь зубы. Позади грохочет верхняя установка, Тимка ругается одним длинным словом, не переставая что-то удерживать. Из нижней точки приходит голос Феди:
— Лодка при мне! Ремень держит! Люк ещё закрыт!
— Сидеть! — кричу я. — Пока движемся — сидеть!
Огонь с правой стороны накрывает водой. В кабину врывается пар, смешанный с едким дымом, на стекле мгновенно проступает мутная плёнка. Горящая полоса гаснет у конца крыла, вспыхивает ближе к корню и снова пропадает под гребнем. Мы разворачиваемся почти поперёк волны. Нос проваливается, хвост поднимается, и последний рывок приходит не спереди, а снизу и справа.
Что-то в обшивке под моим сиденьем сдаётся. Холодная вода бьёт по сапогам струёй, сразу до щиколоток. Самолёт проходит ещё несколько корпусов, тяжело подрагивает и останавливается с правым креном.
Я держу ручку обеими руками, пока она окончательно не замирает.
После грохота наступает тишина, в которой самолёт продолжает ломаться. Где-то под нами постукивает сорванный лист; каждый новый удар тише предыдущего. Вода шипит на горячем моторе. Из правой плоскости поднимается пар, проходит через треснувший фонарь и оседает на лице тёплой влагой, тогда как ноги уже режет холодом.
Я отпускаю ручку и сразу жалею об этом: правая ладонь дрожит так сильно, что пальцы не попадают на пряжку ремня. Колено живёт отдельно от меня. В нём нет прежней ноющей боли, которую Лида проверяла у ящика; теперь под чашечкой распирает горячий тяжёлый ком, а ниже всё онемело. Я заставляю ступню повернуться. Сапог скребёт по полу. Значит, нога пока соединена с телом и может исполнить хотя бы одно движение.
Перекличку я веду по рабочим местам и заставляю каждого назвать, что он держит. Литвинов правой рукой упирается в ремень, левой — в рамку люка. Носовая кабина садится, вода уже выше щиколоток. Стекло разрезало основание левой ладони; осколок Аркадий вынул, пальцы сгибаются. Планшет прижат к груди, крышка люка отжата. Штурман обещает назвать момент, когда кисть перестанет работать, и тем же условием связывает мою правую ногу: удар о доску он слышал из своей кабины.
Тимка отвечает лязгом рукоятки. При развороте его приложило скулой о прицел; кожа рассечена от уха к щеке, кровь в рот не идёт, глаз видит. Ремень снят, нож Феди у запястья. Крышка верхней установки приподнялась на два пальца и упёрлась: механизм свободен, металл после удара держит её спереди.
Я велю Журавлёву закрепиться шнуром за стойку и давить крышку назад по ходу, посадив сапог на твёрдую опору. Он сообщает, что крик будет означать работу, и наваливается плечом. Скрип переходит в визг. С третьего раза край отгибается, крышка вылетает из зажима, в кабину проникают ветер и свободный плеск.
— Проём весь, — Тимка смеётся на одном выдохе и сразу проверяет край ладонью. — Вылезать могу.
Я оставляю его на месте до сигнала от кормы.
На нижней точке молчат. Вода уже доходит мне до середины голени. Самолёт опускается плавно, однако каждый гребень добавляет в кабину новую порцию через прорванный низ. Я нажимаю кнопку переговорного устройства, слышу лишь потрескивание.
