Или мой собственный позор?
Я не знаю.
Но мне хочется разодрать ногтями кожу, лишь бы этого больше не чувствовать.
А он терпелив. Он не спешит, не давит, не делает ничего, чтобы принудить меня, и в этом его страшная сила. Он знает, что уже побеждает. Знает, что время на его стороне. Знает, что моя борьба — это нечто неизбежное, почти предсказуемое, что он может наблюдать, не вмешиваясь. Как змей, следящий за добычей, которая ещё не осознала, что уже не убежит.
Я чувствую его взгляд на себе. Не просто взгляд — прикосновение без касания, давление, тяжесть, от которой хочется свернуться в комок, сжаться, исчезнуть, но я стою. Я выдерживаю. Я не показываю, как колотится сердце, не позволяю себе выдать дрожь в пальцах. Я знаю, что стоит мне поддаться — и он это заметит. Он не упустит ни единой трещины.
Но он молчит.
Он ждёт.
Я не выдерживаю первой.
— Я никогда не покорюсь тебе.
Слова срываются с губ резко, зло, почти со шипением, я бросаю их в лицо, надеясь разозлить, выбить его из этого ледяного спокойствия, заставить дрогнуть, показать, что он не всемогущ, не всесилен, не может просто взять меня так, как хочет.
Но он только улыбается.
Медленно.
Хищно.
Как если бы ему нравилось моё сопротивление.
Как если бы он наслаждался им.
Я выкладываю перед ним свою ненависть, свою боль, своё отвращение, вырываю их из себя, чтобы они разрезали воздух, попали в цель, оставили раны, но они даже не оставляют царапин.
Они разбиваются о него, как волны о камень.
И этот взгляд…
Я ненавижу его за этот взгляд.
Разве чудовище будет так спокойно ждать, пока его жертва сама приползёт к нему? Разве охотник станет терпеливо следить за добычей, если может сломать её одним движением?
Разве он бы ждал, если бы не был уверен в своей победе?
Всё, что он делает, — смотрит.
И это страшнее, чем если бы он схватил меня, притянул, потребовал покорности. Страшнее, чем если бы пытался сломить меня силой. Потому что я уже знаю, что проиграла.
Но я ещё не готова сказать это вслух. И я не выдохнула с облегчением когда он уехал…потому что ощутила как будто у меня что-то отняли.
Наташа
АСХЕМ
Глава 5
Я почувствовала его прежде, чем увидела. Нечто чужеродное, неправильное, вползающее в мой мир, как змея в нору. В отличие от Асхема, чей приход ощущался заранее – оглушительный, сметающий всё, заполняющий воздух его присутствием, – этот человек прокрался.
Я не услышала шагов.
Не почувствовала запаха благовоний или тёплого песка, как бывало с Асхемом.
Я просто вдруг осознала, что я не одна.
Повернулась резко, слишком резко – и он был там.
Высокий. Не такой массивный, как Асхем, но жёсткий, сухощавый, жилистый, с силой, которая не бросается в глаза, но скрыта под одеждой, в движениях, в напряжённых жилах на запястьях.
Змей.
Вытянутое лицо с чёткими скулами, глубоко посаженные тёмные глаза, в которых не было ничего – ни злости, ни жестокости, ни страсти. Просто холод.
Он выглядел иначе, чем Асхем. Его кожа была темнее, чем у фараона, но с той же золотистой пылью, впитавшей солнце пустыни. Одежды тёмные, без лишнего золота, без лишнего пафоса, но с дорогими вышивками, словно он не нуждался в показном величии, потому что его власть не требовала доказательств.
Рахотеп.
Я не знала, кто он, но знала, что он опасен.
Он смотрел прямо, не мигая, не двигаясь, не давая мне пространства даже в воздухе между нами.
— Не бойся.
Его голос был низким, тёплым, но это тепло не согревало. Оно обволакивало, скользило, как шёлковая ткань, как змеиная кожа.
— Я не причиню тебе вреда.
Ложь.
Его взгляд медленно скользнул по мне, оценивая, неторопливо, будто он никуда не спешил. Как если бы я уже принадлежала ему.
— Ты не знаешь, кто я?
Я не ответила.
Но внутри всё сжалось.
Он знал, кто Я.
И в этом была его сила.
Он сделал шаг ближе. Медленно, пока без угрозы, без спешки. Его движения были выверенными, аккуратными, почти ленивыми – как у человека, который точно знает, что страх сделает за него всю работу.
Я не отступила.
Но сердце сжалось так, что дышать стало тяжело.
Кто он?
Он вел себя слишком уверенно. Слишком спокойно. Словно знал, что его место здесь. Словно знал, что я должна его знать.
Я видела многих – фанатично преданных жрецов, стражников, склоняющихся перед Асхемом, придворных, боящихся сделать лишний вдох в его присутствии. Но этот человек…
Он не боялся.
Он не преклонялся.
Он стоял передо мной так, будто он – часть этой власти.
Человек или змей?
— Ты не знаешь, кто я?
Его голос был ровным, но в глубине слышался оттенок любопытства, как у хищника, который хочет проверить, насколько его жертва осознаёт свою позицию.
Я не ответила.
Я не дала ему этого.
Его губы чуть дрогнули – то ли усмешка, то ли разочарование.
— Это даже интересно.
Он не спрашивал снова. Он знал, что ответ не имеет значения.
— Рахотеп.
Я не дрогнула.
Но внутри… внутри всё похолодело.
Брат фараона. Человек, который правил, пока Асхем был во тьме.
Узурпатор.
Я сглотнула, но взгляд не отвела.
— Теперь ты знаешь. Или знала?
Он сказал это так же, как мог бы сказать: «Теперь ты моя».
И вдруг его пальцы коснулись моего подбородка.
Я вздрогнула, но не отпрянула. Не позволила ему увидеть реакцию.
Его рука была тёплой, но прикосновение ледяным.
Он заставил меня поднять голову.
Заставил посмотреть ему в глаза.
— Ты все же боишься меня?
Я не ответила.
Но он уже знал правду.
И это развлекало его.
Его пальцы сжали мой подбородок чуть крепче – не больно, но властно. Он заставил меня держать этот взгляд, не дал отвернуться, не дал вырваться.
— Боишься? Отвечай!
Я ненавижу этот вопрос.
Не отвечать – значит показать слабость. Сказать «нет» – ложь, в которую не поверит ни он, ни я. Сказать «да» – признание, которое он примет, как подношение. Я не могу выиграть.
Его глаза – чёрные, как ночное небо над пустыней. Они не завораживают, не обволакивают, как у Асхема, в них нет этого древнего золота, этой божественной ярости. В этих глазах – только бездна. Холодная, терпеливая, убийственная.
Рахотеп не сжимает пальцы сильнее, не угрожает, не давит – он просто заставляет меня смотреть.
— Это странно.
Я замираю.
— Он запер тебя в своей клетке, но даже не объяснил, кто я.
Тон – лёгкий, почти ленивый, но я слышу в нём что-то ещё. Не злость, не насмешку. Разочарование?
— Ты всего лишь его игрушка.
Отвращение вспыхивает резко, жгуче.
Я резким движением вырываю голову из его хватки, делаю шаг назад, но он не останавливает меня.
— Что? – в моём голосе столько же ненависти, сколько ярости.
Он улыбается.
Я ненавижу эту улыбку.
— Ты думаешь, ты – что-то большее?
