Осталось непонятным, то ли перепалка эта затевалась как спектакль ради столичной гостьи, то ли просто так, для развлечения, независимо от гостьи, а может, не затевалась, а полыхнула сама собой. Но теперь и здесь я не хотел во всё это вникать, и даже если б захотел, всё равно бы не вышло – слишком много было всяких входящих-привходящих обстоятельств. Притом что моя изначальная задача оставалась та же самая: прибыл гость, и я обеспечивал его комфорт.
Мои деды переругивались, а я – думал своё.
Заранее, за много недель мне поставили задачу, теперь я выполнял.
А до того, за десять лет, мне поставили другую задачу, шире и больше этой. Так что я действовал по плану, по расписанию. Я сидел, улыбался, слушал ругань старших своих, обонял печной дымок, вежливо изгибался – и двигался по графику: час за часом, день за днём.
Немного позже гостья попросилась по надобности, и я ощутил мгновенную панику. В хозяйстве Анны отхожее место располагалось во дворе, но главное – я не помнил, чтобы им кто-нибудь хоть раз пользовался. Однако Анна заявила, что туалет – да, к сожалению, на улице, но всё же в полной чистоте и дорожка к нему пробита. Ворошилова ушла, глубоко надвинув шапочку.
Оставшись втроём, мы обменялись взглядами.
– Девка умная, – сказала Анна. – Нрава твёрдого. Она не согласится.
– Посмотрим, – ровным тоном произнёс Авраамий.
– А ты, малый, – Анна чуть наклонилась ко мне через стол, – имей в виду: если она уедет раньше, чем через неделю, я тебя перестану уважать.
– Сделаю, что смогу, – ответил я. – Пока ей тут нравится.
– Да чего ж ты шипишь-то на него? – гневно спросил Авраамий. – Всё он знает, лучше нас с тобой! В нашем деле всё завязано на него, пусть действует. Ты, Иван, не слушай старую женщину, двигайся по плану.
Анна выпрямилась, в её голосе появился громкий скрип.
– А кого ему слушать? Тебя? Ты у нас нынче кто – знаток по женской части? Ишь, сел тут, знай рюмочку наливает, барин хлебосольный! Да от тебя дёгтем несёт за версту, а туда же! “Не желаете ли рюмочку…”! Гляди, сам всё испортишь, кривая костылина!
– А ты у нас прямая, значит, – ответил Авраамий, опять выставив вперёд бороду, как орудие битвы, – тростиночка, значит…
Они явно собирались продолжать, но тут Ворошилова вернулась; кошка выбежала из-под стола и стала тереться об её ноги.
– Всё в порядке? – спросил я.
– Конечно, – ответила гостья, улыбаясь легко и спокойно. – Но, наверное, нам пора уже.
Я тут же встал.
– Мало побыли, – сказала Анна уже без скрипа в горле.
– Ещё заедем, – ответил я, не считая нужным скрывать раздражение. Я не любил, когда мои старшие препирались меж собой.
Ворошилова попрощалась, отдельно похвалив чай и баранки и погладив кошку; кошка, как я понял, расстроилась. Ей понравился настоящий живой человек из плоти и крови.
В машине – едва устроились и выехали – мгновенно запотели стёкла, этот фокус я знал: конденсация алкогольных паров, из живого тела выходящих. Пришлось ждать, пока тёплый воздух обдует лобовик.
Включил самый психоделический хиппанский рок, какой нашёлся в коллекции, а именно “Опыт переживания” Джимми Хендрикса, – Ворошилова стала качать головой и помахивать руками в такт музыке; ей тоже нравилось слушать Хендрикса, пока я, вращая руль, пробивался через снега в ледяном мраке.
На просёлке – с трассы в город – из чёрной вьюги мне едва не под колёса прыгнула фигура, замахала руками. Моя спутница даже вскрикнула от испуга. Позади фигуры у обочины стояла машина, едва различимая в темноте, без огней.
Я остановился и приоткрыл окно.
Из метели проявилось лицо, перекошенное от отчаяния, бледное, кривое.
– Извините! Заглохли мы! Аккумулятор сел! Подкурить дадите?
– А провода есть? – спросил я.
Провода для подзарядки аккумулятора у меня и свои имелись, но положено было спросить. Не просто так, а для понимания: если мужик зимой ездит со старым аккумулятором и не имеет при себе проводов – значит, он конченый лох и отношение к нему должно быть соответствующее.
– Есть! Есть! – возопил бледный, мгновенно перескочив от отчаяния к надежде или даже восторгу. – Всё есть!
– Без проблем, – ответил я и стал сдавать назад, а Ворошиловой объяснил: – Обычное дело.
– Напугал, – с досадой произнесла столичная спутница; исходящий от неё запах алкоголя стал сильнее.
– Не бойся, – ответил я. – В такой мороз все злодеи сидят по домам. А это просто люди попали в беду.
Вышел, открыл капот.
Бледный человек крупно трясся от холода, суетился и спешил. В таких случаях (не мною замечено) водители всегда суетятся – не желают отнимать лишнего времени у того, кто согласился помочь. Если же в редкие моменты попросивший помощи не суетится, то оказывающий помощь бывает недоволен; короче говоря, пострадавшему положено суетиться.
– Полчаса стоим! – пожаловался бледный, совершенно окоченевший от лютой стужи. – А никого нет! Вы первый!
– А вы не местный, – сказал я, – тверской, по номерам вижу. Чтобы вы знали, у нас по этой дороге почти никто не ездит. Тут поворот на трассу очень опасный. Все ездят через город, там перекрёсток и светофор…
– Буду знать, – ответил бледный, подсоединил провода и бросился заводить свою тачилу, видавшую разные виды.
В салоне у него сидели ещё люди – насколько я понял, две женщины, закутанные до глаз в шарфы и платки.
Тут можно было бы свысока дать совет бледному парню: если машина старенькая, ненадёжная, если не уверен – то в минус тридцать лучше дома сидеть, а не мотаться за сто километров, тем более с пассажирами. Но я, разумеется, промолчал.
Бледный довольно быстро завёлся. Зажглись фары, замигали аварийные огни. Женщины в салоне задвигались, обрадованные.
Бледный тем же аллюром выскочил, стал сдёргивать зажимы проводов.
– Вы нас просто спасли, – с чувством заявил он и стал совать мне какие-то деньги.
– Не надо, – сказал я. – Сегодня я вам помог, завтра вы другому поможете.
Бледный не стал возражать, но помедлил.
– А вам не холодно? – спросил почти с детским любопытством.
Тут я сообразил, что стою перед ним без шапки, в расстёгнутой куртке.
– Нет, – ответил. – Я местный, привык.
Бледный, судя по взгляду, не до конца поверил. Помолчал немного и сообщил:
– А мы втроём чуть коньки не двинули. Жена уже плакала от страха. Ещё пять минут – и пошли бы пешком, к людям. Вообще непонятно, как выживать в такой мороз. Очень хреново.
– Слушай, друг, – сказал я. – Есть простой способ, как пережить любую беду. Если, допустим, тебе совсем хреново – ты просто начинай мечтать о том, как будет хорошо, когда всё закончится. А всё закончится, по-любому. И морозы закончатся, потом и зима вообще закончится. Короче говоря, если плохо – начинай думать, как будет хорошо, когда всё пройдёт.
Бледный ещё помолчал и улыбнулся.
– Спасибо тебе, уважаемый. Ты хороший человек.
И убежал к своим женщинам.
Да я вообще не человек, захотелось мне ответить.
Вернулся за руль, бодро кивнул Ворошиловой, тронулся.
Пусть я не человек, но мой отначальник был человек, Иоанн Власатый, а по первому прозванию Милостивый, и занимался он тем, что поднимал дух людей, изнемогавших от всяческих бед. Он полагал свою миссию в том, чтобы укреплять дух окружающих, вселять силы, успокаивать – делом, словом, личным примером.
И я теперь делаю, как он.
4
Я не гордился тем, что помог незнакомцу. Я часто так делал; меня так учили.
А уж зимой, в лютый холод, на пустой дороге, в пяти километрах от ближайшего жилья – любой обязан помочь.
Потом мы медленно ехали через пургу, в завывании движка и шуме отопителя, включённого на полную, и, когда впереди появились наконец редкие городские огни, обещающие тепло, безопасность, отдых, Ворошилова вдруг сказала:
– Давай-ка мы не поедем в ресторан. Мне кажется, это совершенно лишнее. У тебя в доме полно еды.
– Запас на неделю, – ответил я.
– Ну вот, я перекушу что-нибудь, и хватит.
– А, понял, – сказал я. – Ты посмотрела на моих старших, на нашу избушку и решила сэкономить нам деньги. Типа, мы тут сами в драных валенках, а тебя кормим в ресторанах…
– Вот и нет, – сказала Ворошилова. – Я знаю, что истуканы богаты. Просто вы живёте очень скромно. Это, кстати, производит впечатление.
Я уже заметил: когда она начинала говорить о своём близком знакомстве с обычаями деревянного племени, её голос становился другим, твёрдым.
Замолчали, добрались до дома.
Когда я вышел под небо, ледяной воздух звенел, как струна Джимми Хендрикса. Или мне только так казалось.
Иногда я думал, сомневался: нельзя, невозможно поженить хиппанскую музыку Америки семидесятых и нынешние ростовские льды. Между одним и другим – дистанция в полвека и в десять тысяч километров. Но потом отбрасывал сомнения. Хорошая музыка живёт вне времени, вне пространства и расстояний, не признаёт ни эпох, ни территорий, ни тепла, ни холода.
Хотелось поговорить об этом со столичной художницей, наверняка у неё было своё мнение по этому интересному вопросу.
А гостья между тем сама вызвалась хозяйничать на кухне; и вот после некоторой суеты, розжига печи, обмена бытовыми репликами: давай сюда ботинки, их надо просушить, без тапок не ходи, полы холодные – мы сели вечерять. Гостья снова зажгла свечу. Её ужин состоял из овощей и хлеба. Я предложил ещё выпить – она отказалась; жаль, подумал я, лучше бы ей сейчас охмелеть, разговор будет важный.
– Расскажи, – попросил. – Как тебе мои брат с сестрой?
– Невероятно, – ответила Ворошилова, энергично покачав головой. – Просто фантастика. Я сейчас посмотрела – какая страшная судьба была у этой Анны Кашинской…
– Да, – согласился я. – Потеряла почти всю семью, ушла в монастырь, была настоятельницей, после смерти канонизирована, потом деканонизирована, потом опять канонизирована. Так что у неё мало причин любить людей.
– Нет, – возразила Ворошилова. – Она любит, просто по-своему.
– Ты ей понравилась, – сказал я.
– Это приятно слышать, – сухо сказала Ворошилова. – Но я поняла, что они от меня чего-то ждут. И женщина, и мужчина, Авраамий… И ты тоже. Вы от меня чего-то хотите. Я приехала сюда не развлекаться. Есть какой-то умысел.
Я вынул из кармана, положил на стол цветную открытку, придвинул к ней ближе.
– Это тебе пришлют через четыре месяца, в середине мая.
Ворошилова посмотрела.
– Знаю. Выставка в Москве. Ярославская и ростовская храмовая скульптура. В честь юбилея отца.
– Открытие пятого июня, – сказал я, – в день памяти местночтимых святых Ростовской земли. И в честь юбилея твоего отца.
– Да, знаю, – повторила Ворошилова. – Я уже готовлюсь. Это будет и моя выставка, новая серия работ, я как раз их сейчас делаю… Это большое дело для меня, я редко выставляюсь…
– И для нас большое дело, – сказал я. – Особенно для меня. Не просто большое, а самое главное.
Смотрел, как она ест: медленно и аккуратно. Хлеб ломала – над тарелкой, чтобы крошки не падали на скатерть. Подумал: надо подождать, пока прожуёт.
Положил локти на стол, потом убрал: вспомнил, что неприлично.
В присутствии такой женщины хотелось вести себя очень прилично.
– Ты готовишься, – сказал, – и я тоже готовлюсь. Давно, десять лет. Эту выставку в Москве в институте искусствоведения организовали мы, ростовские истуканы. Нам ещё помогли московские. Наверное, Никола Можайский, тебе известный, участвовал… А может, и нет. Я только знаю, что московские активно подключились, без них мы не справимся…
Ворошилова подняла на меня глаза. Морозный румянец уже сошёл с её щёк, и запах алкоголя тоже исчез. И хорошо, он ей не подходил, запах.
Когда я готовился к её приезду, когда покупал медовуху, когда наполнял холодильник овощами, салатами, стейками – я представлял её по-другому. Думал, она будет развинченная, эпатажная, всё-таки творческий человек.
И мне в это миг вдруг мучительно захотелось сменить тему, рассказать ей, как я приятно удивлён, впечатлён. Ожидал ведь другого: капризов, плохо замаскированных снисходительных взглядиков, может, и брезгливости; честное слово, предполагал, что мне заранее вышлют райдер с перечислением требуемых условий размещения звезды современного искусства: джакузи, четыре ящика розового шампанского, три букета свежих лилий, автомобиль бизнес-класса… чего ещё там требуют знаменитости, спускаясь с небес в сырую провинцию. А вместо этого – вот: сдержанная молодая женщина с рюкзаком. Жуёт теперь огурцы и редиску с чёрным хлебом и явно отлично себя чувствует.
Жаль, невыносимо жаль было портить ей настроение, но деваться некуда, дело требует.
– На этой выставке, – произнёс я, – будет вот что. Через сто сорок дней, в конце мая, из музея нашего Ростовского кремля в Москву в институт искусствоведения привезут семь экспонатов. Семь деревянных скульптур. Привезут спецтранспортом, под охраной. Одну статую апостола Иоанна Богослова, одного Иоанна Крестителя, или Предтечу, также известного как Иван Купала, одного Николая Угодника, одного Леонтия Ростовского и ещё троих. Привезут – и поставят в выставочном зале института, и выставка будет торжественно открыта. А потом – мы ограбим выставку. Мы украдём эти семь скульптур.
Ворошилова перестала жевать.
Я боялся, что увижу страх в её глазах; нет, не увидел. Подождал: как отреагирует? Опрокинет ли еду, разобьёт блюда об стену? Вскочит со стула, потребует немедленного отъезда?
Но она молчала, не шевелилась.
– Мы хотим ограбить музей, – повторил я. – Теперь ты знаешь.
5
